Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Дима …рваные джинсы… Те самые, в которых он тогда был в клубе… Тот самый клуб… Я только смирился с его безразличием, с тем, что мне долго и упорно придется завоевывать эту неприступную крепость, а он, а он… Он издевается, что ли, надо мной?! Господи! Дай мне выдержки и терпения! Дай моим слабым невежественным мозгам просветления. Научи, как быть и как на это все реагировать. Он точно моей смерти хочет. Улегся там на моем диване и походу спать собирается, а я тут… на этой кровати… пропахшей его запахом… Да я к утру с ума сойду! Да я просто не доживу до вечера!!! Я ходить не смогу, не то что танцевать! В ванной, что ли, заночевать? Блин… А мне в чем пойти-то?! Я уставился в распахнутые настежь дверцы шкафов с распакованным и не распакованным брендовым хулиганским шмотьем, которое Пашка непонятно зачем покупал, носить предпочитая что-то консервативное, классическое. Были, правда, у него любимые футболочки и пара штанов, как я понял, для особых случаев. В том числе и эти. Рваные во всех местах, с низкой посадкой, белоснежные, в которых его отретушированное в соляриях тело призывно дразнило своей агрессивной сексуальностью сквозь многочисленные прорехи. С Пашкиными ногами такие дырки… «И как его только на сувениры еще не разорвали, – думал я, откладывая в сторону штаны ненаглядного. – О! Hardy!» – зацепил взглядом что-то черненькое, с черепом, розой и пробитым сердцем, усыпанное стразами. Распаковал и заулыбался. То, что надо. Гладкая, струящегося шелка рубашка. На спине кости с растением, под сердцем надпись – «роковая страсть». «Ну, считай, оделись, – радостно думал я, остервенело разгребая залежи немеряных Пашкиных покупок. – У него джинсы «суперсекс», у меня рубашка, хм… на которой тоже все написано. Надо бы еще найти ему что-то сверху, а мне… тоже, что-то такое, чтобы…» Черт! В животе бабочки, по спине мурашки, в голове ветер, ноги подгибаются, руки трясутся, а ведь ночь еще и не началась толком. Прислушался. В соседней комнате спали. Я захватил одеяло, включил кондиционер в его любимом режиме холодильника – 18С, поправил подушку и заулыбался, когда он заурчал во сне. Завтра. Возможно, все решится завтра. Я вышел, тихо прикрывая двери. Мой Тигр… Паша Несмотря на некоторую Димкину нервозность, омлет он не сжег, кофе умудрился не опрокинуть, но поколачивало его знатно. «С чего бы?» – думал я, наблюдая, как он мечется по кухне, все роняя и то и дело чертыхаясь. Клубы он любит. Из шмотья, если что не хватит – деньги оставил. Месячных у него по определению быть не может. Что его так колбасит, я так и понял, а спрашивать не решился, углядев в руках тесак для разделки мяса. Дабы не провоцировать, по-тихому допил, дожевал и поспешил покинуть это небезопасное место. Зацепил сумку и, крикнув с порога «До вечера», ретировался за дверь. «Сомневаюсь, что сегодня он пойдет в студию на танцульки», – хмыкнул я, направляясь к стадиону. Так что отработаю без перерыва и пораньше приду домой. Авось, эта рыжая бестия к тому моменту успокоится. Вернувшись после тренировок, понял, что зря понадеялся на вечер, бестия не успокоилась, а, по-моему, еще больше возбудилась. Она, то есть он, стал на меня облизываться и шипеть – то ли шмоток ему не хватило, то ли фасон не тот. Шкафы ломятся, а надеть, как обычно, нечего. Ужин, однако, он приготовил, как всегда вкусно. И как всегда, наевшись, я подобрел – схватил его за руку, притянул к себе, обнял и сказал в порозовевшее ушко, что он у меня самый красивый, самый стильный и самый сексуальный; и в шмотках, и без шмоток; и вообще единственный и неповторимый. Как ни странно, это сработало. Димка успокоился, а вот я наоборот. Дошло до меня, наконец, чего его так колотило. Он же пассив, девочка по-ихнему, а там полный клуб мужиков. Я совершенно не к месту вспомнил, что Димка не девственник, танцор, жил в гостинице, не самой дорогой, но вполне приличной, и возможно, у него кто-то тут есть, был или появился. Память услужливо нарисовала одного, в рыбацкой сетке, и меня перекосило. Урою! Р-р-р! Прятать голову в песок я не привык, пойдем в клуб – там разберемся. Решил и пошел одеваться. – Дим! Собираемся! – крикнул я громко, не зная, где он находится, и услышал за спиной: – Мне волосы собрать или распущенными оставить? Обернулся. Растерялся. Димка стоял в дверях ванной. Ну не то чтобы я кривил душой, когда давеча на кухне осыпал его комплиментами, нет, конечно. Димка и красивый, и сексуальный, по-моему, хоть для девочек, хоть для мальчиков, но то, что стояло в ванной, было воплощенной эротической фантазией озабоченного подростка. Сандалии из кожаных черно-красных переплетений, сквозь которые выглядывали округло подпиленные тонированные ноготки; черные узкие кожаные брюки, тесно облегающие упругую задницу; ремень с черепом и костями, акцентирующий внимание на тонкой талии и очень низкой посадке штанов, которые при сильном желании можно было бы сдернуть одним мощным рывком; шелковая черная рубашка в россыпи страз, кровавых лепестков и кинжалов, застегнутая на одну пуговицу, не давали простору воображению. Ничего не скрывая, только подчеркивая аристократичную бледность кожи, ширину плеч и отличную мускулатуру. Я оторвал глаза от Димкиной груди, на которой ненавязчиво поблескивала тонюсенькая цепочка. – Что ты спросил? – Мне волосы собрать или можно так оставить? – повторил он отчего-то охрипшим голосом. – В клуб же идем, оставь так, – оправдал я свою слабохарактерность. «Замуж, что ли, позвать, чтобы не увели, – зло думал я. – Не представляю, как мы покажемся на улице. Пистолет взять газовый, или электрошокер, или ножа хватит… чтобы заколоться со стыда, когда на него стая педиков оголодавших набросится, а я не сумею отбить». Все в нем было сегодня чересчур вызывающим: и роскошная грива, струящаяся по лопаткам; и глаза, нереально зеленые и блестящие; и ресницы эти… слишком черные и длинные; и провокационно закушенные капризные губы; и родинка эта блядская; и шея. По которой хотелось съездить, чтобы она не была такой гордой и надменной. – Тебе бы рекламой какого-нибудь гейского клуба работать. Отбоя бы не было от желающих примкнуть, – сказал я ворчливо и поплелся облачаться. – А ты не мог просто сказать, что тебе нравится? – услышал я вслед ехидное. Я показал ему поднятый средний палец. Димка хихикнул: – Не отказался бы! Я хлопнул дверью и пошел надевать штаны. Димкин прикид «эротический кошмар всея Руси» будоражил мысли. Мои обожаемые рваные джинсы, большую часть прорех в которых сотворила моя пьяная дизайнерская фантазия на пару с такой же раскрепощенной после обмытия очередной победы фантазией Михалыча, не вызывали сегодня восторга, но рвать что-то на трезвую голову я побоялся. Могу и переусердствовать. Так что, пометавшись бестолково по гардеробу, влез все-таки в белую рванину и для контраста с Димкой – а может, из вредности – напялил тонюсенькую светло-светло-серо-зеленоватую рубашку с двумя прорисованными вручную ангельскими крыльями. На удивление быстро нашел ремень той же фирмы. Посмотрел на себя в большое зеркало, вспомнил откровенный наряд Димки, вздохнул, открыл ящик со всякой всячиной и нацепил на запястье серебряный браслет, который купил по случаю на какой-то выставке. Нравился он мне своей циничной тяжестью, неброским классическим узором… и тем, что легко соскальзывал с руки, красиво ложась на костяшки пальцев, и мог послужить прекрасным усилением для кулака. Вытащил белые летние туфли, взъерошил волосы и остался собой вполне доволен. Бойтесь меня! Брутального альфа-самца, покорителя геев и прочей темной нечисти. – Я готов, – сказал, выходя из комнаты. Димка, стоящий ко мне спиной, резко обернулся. Волосы огненными язычками взметнулись над головой. Глаза распахнулись, став еще зеленее, что с моей точки зрения вообще недопустимо. По настроению они у него, что ли, меняются – от практически прозрачного до непробиваемо изумрудного. Губы провокационно изогнулись. – Молчать! – рявкнул я, пресекая на ходу его смехуечки. Схватил за руку и вытащил за дверь. Стремительно закрыл за собой все три. И, не отпуская Димкиной руки, помчался по лестнице, таща его за собой. – Быстрей! Быстрей! Все вкусное съедят! – подгонял я его, когда мы пробегали мимо консьержа, чтобы у того не случился культурный шок от увиденного. Пока ехали в клуб, Димка интригующе молчал, с расспросами не лез, сидел, скромно опустив реснички, застегнув рубашечку чуть ли не под горло, и нервировал меня, как затишье перед бурей. «Текила» славилась своей лояльностью, коктейлями, а также вполне приемлемыми ценами при грамотной шоу-программе. С пятницы по воскресенье всегда был аншлаг, и столики приходилось заказывать заранее. У дверей клуба тусовалась толпа из желающих просочиться, «вдруг да повезет», счастливый шанс еще никто не отменял. Я протянул Димке руку: – Пошли. Он вложил мне в ладонь пальцы и очаровательно покраснел. «Ну за что мне такое наказание?» – думал я, стискивая его ладонь и пробираясь через страждущих к входу. – Это со мной, – кивнул на раскрасневшегося Димку. Знакомый вышибала даже бровями не выразил удивление, распахивая перед нами двери, типа ему каждый день приходится видеть, как Пашка Шер по кличке «стилист», даденной ему за лютую нетерпимость к патлатым, приходит за ручку со своим личным волосатиком. «Ну что за люди пошли, ничем их не удивишь», – негодовал я, радуясь в душе, что если и дальше так пойдет, то мне вообще никому ничего объяснять не придется. Настроение поднялось. Если бы Димка еще так провокационно не молчал, вообще бы хорошо было, а так… не знаешь, к чему готовиться. Своей неприметности радовался я недолго. На меня не просто смотрели. Меня буквально пронизывали, прожигали, сверлили любопытствующие взгляды от стойки. – Мелкий, – его нынешнему облику это ласковое прозвище шло как корове седло, – ты походи тут, поизучай обстановку, возьми что-нибудь вкусненькое – пусть запишут на мое имя, а я сейчас… тут кое-кого удовлетворить по-быстрому надо. Развлекайся, я тебя найду. Он повел плечами, опять же молча, скользнул языком по губам и пошел к танцующим. Проводив его взглядом, походкой обреченного на мученическую смерть я побрел к бару, уселся на круглый вертящийся стульчик и с интересом стал изучать следы своего феерического появление на некогда белоснежной рубашке Льва, с которой он, шипя – горячий, поди, был, – стряхивал капли кофе. Борька протирал стойку и смотрел на меня с мистическим ужасом. Я вздохнул, понимая, что отмолчаться не удастся. – Ребята, сделайте лица попроще. Ничего же страшного не случилось. Инопланетяне не посетили нашу Землю с дружественным визитом. Гей-парад по-прежнему проводят в Амстердаме, и «Текила» не имеет к этому никакого отношения. Это не обман зрения и не остаточное действие одного из Борькиных экспериментальных коктейлей. Да, это я, сомневающиеся могут пощупать. Да, я пришел к вам со своим самоваром, пардон, геем. Он домашний, чистоплотный, воспитанный. Я его на крыше подобрал, потом нос сломал, потом он хотел от меня избавиться и в канализации сгинуть, но я не дал. Я его отыскал, вылечил, одел, накормил, – «и теперь он живет у меня», последнее я вслух не произнес, посвящая этих не чужих мне людей в стремительные события моей жизни. По мере моего эмоционального повествования глаза у них становились все больше, а челюсти так и норовили упасть на пол. Когда я закончил, они разом выдохнули, переглянулись и опять уставились на меня. Ну, хоть рты закрыли, и то ладно. Мож, еще что услышать хотят. – Его Дима зовут, Воронцов, – зачем-то представил я своего опекаемого по полной форме. – Князь, – буркнул Лев и умолк. Они опять переглянулись с барменом и продолжили расстреливать меня глазами в четыре амбразуры. Я тоже их не стал разочаровывать – помолчал минут пять, поиграл с ними в гляделки, потом слез со стула и пошел Димку разыскивать. «Князь…» К чему он это сказал? Мне нравится! Буду звать Димку Князем, а то мелкий да мелкий. Не интересно. Князь – это звучит гордо! Куча народа и восторженные крики привлекли мое внимание. Длинноногая сво… пардон, Князь зажигал на танцполе. Полурасстегнутая рубашка, алебастровая грудь, ладони на паху, закушенные губы, полузакрытые глаза. Общество ликовало. Похотливое и жадное до зрелищ, тянуло к нему руки и деньги, предлагая раздеться. Пальцы скользнули к двум не расстегнутым еще пуговицам. – Князь! – рявкнул я, перекрывая звук. Он вздрогнул. Распахнул отчаянные глаза. Взгляд тут же стал потерянным и беззащитным, стоило ему увидеть меня. Толпа недовольно заворочалась серой несытой массой. – Ага! Щас! Пусть другие вас кормят, – ворчал я, сдергивая Димку с помоста и застегивая на нем рубашку. – Как ты меня назвал? – не услышал, а скорее прочел по губам. – Князь, – объяснять, что это придумал не я, а те двое за стойкой, то есть даже один, я не стал из-за громкой музыки. – Тебе подходит! – прокричал я. – Пошли коктейли закажем. Так как я этот клуб знал, а Димка нет, я протянул ему руку за своей спиной и устремился к единственно свободному пятачку и столику, который всегда или практически всегда был свободен. Димка переплел свои пальцы с моими, я крепко сжал их, больше не боясь потерять это стихийное жизнелюбие на просторах альтернативных предложений. Поймал себя на том, что весь вечер таскаю мел… Князя за руку и мне это ни разу не стремно. Пальцы у него длинные, сильные, сухие и доверчивые какие-то, что ли. Сунул мне свою ладошку тепленькую и поверил, что ни в какое дурное место не заведу. Сидит тут, ресничками наращенными – ай, да ладно! – на меня хлопает и молчит. Наряжался весь день, кучу шмотья перерыл, дергался все утро почем зря, а теперь молчит. Только смотрит печально. И в такси ехал – молчал. Я поднял два пальца и помахал ими в воздухе – думать на сухую, что с ним происходит, не хотелось. Напитки принесли быстро. Я опрокинул свой, почти не распробовав вкуса, и тут же заказал еще, он тянул свой ягодный вертеп через соломинку и оглядывал зал. С тоской? Грустью? Ностальгией? Я опять помахал двумя пальцами. Борька мои пристрастия знал, а мел.. черт, забываюсь, Князю, в общем, приносили тоже, по-видимому, что-то вкусненькое. Он не отказывался. Пью я редко, пьянею быстро, но прояснять мозги коктейлями не стал, заказал виски. Дело пошло веселее. Димка прятал глаза, вздыхал и заливался краской, стоило мне на него только посмотреть. Все встало на свои места – меня хотят бросить, к гадалке не ходи. Я зло прищурился, разглядывая патлатое недоразумение. Интересно, и на кого он меня променял? На того крашеного в сетке, что ли, или что поприличнее подцепил? Поприличнее, надеюсь. Оглядел зал. Вон как тут на него со всех сторон облизываются, прямо взглядами трахают. Я тихо зарычал. Нарядился, прямо светская львица. По-видимому, чтобы я надолго запомнил и его, и вечер этот гребаный. «Чтобы воспоминания подольше сохранил о том, что пахнут его пальцы сегодня не трогательным Kenzo, а искристой холодностью невозмутимого Guerlain», – пришла мне в голову совершенно посторонняя мысль. Если щас на свой шест рыпнется, я его точно в хлам урою. Рыжая гадюка. Ничего, ты у меня тоже этот вечер запомнишь, и ебарь твой запомнит. «У меня фантазии на всех хватит», – зверел я, сверля его взглядом. – Паш, я пойду потанцую. – Нет!!! Дима Коктейли не помогали. Мысли были как лишай на собачьем хвосте. Болезненные и невыносимо зудящие. За что? За что я такой невезучий? За что ты, Судьба, со мной так зло и безжалостно?! За что ты меня все время мордой об стол?! Только я поверю, что вот оно, Счастье, только протяну руки, чтобы потрогать, а меня под дых со всего маху. Пашка, Пашечка, ну зачем ты смотришь на меня как на прокаженного? Ты же знал, что я гей. Ну да, узнал ты, что я Князь, ну спросил бы по-человечески. Что тебя мучает? Нафига дырку во мне прожигать, мне же больно! Что тебе про меня наговорили? Что я провинциальная шлюшка, со всеми и с каждым? А ты поверил?! А почему ты у меня сам не спросишь? А почему ты не полюбопытствовал – раз я подстилка, хоть кто-то в этом городе мою жопу видел, кроме тебя?! Хоть кто-то может сказать, какие там родинки и есть ли они вообще? Пашка, Пашенька. Я так надеялся на этот вечер, я полжизни отдам, чтобы ты, как сегодня, держал меня за руку хотя бы иногда. Я думал, мы придем в этот клуб, ты сядешь за этот столик и как в первую нашу встречу я станцую тебе «Лунную сонату». Вон тот пилон стоит без дела, а ты смотришь на меня злющими глазами и накачиваешься виски. Пашка... мне ничего от тебя не надо, мне достаточно того, что ты есть. Ходишь по Земле, улыбаешься, кушаешь, живешь своей жизнью, в которой я стремный эпизод. Я люблю тебя, Пашка, но я тебе об этом никогда не скажу. Говорят, уходить надо тоже уметь красиво. Я истерично рыдал всухую, смачивая саднящее от невыплаканных слез горло чем-то клубнично-вишневым и, кажется, совершенно безалкогольным. Хотя потом понял, что градус в нем все-таки был, и не малый, иначе с чего бы меня развезло на подвиги, откровения и нелогичные поступки. Собираясь «уходить красиво», я даже не вспомнил, что у тебя в квартире все мои вещи и паспорт. Зато я вспомнил стихи, то есть маленький фрагментик, который и поспешил тебе озвучить: «Нельзя в одну реку встать дважды, верните коня на скаку. Когда возвращается жажда – верните за гриву реку». Я не очень хорошо соображал, подходят ли эти строки под мою ситуацию, но звучание мне нравилось. Пашке, по-видимому, тоже, так как он очень внимательно слушал неопровержимые факты, которые я ему излагал на ушко, притянув через стол к себе за лацкан рубахи. После чего я соскреб себя со стула и гордо пошел куда глаза глядят, то есть искать выход. Немножко заблудился и вышел с черного хода, а не с центрального, как планировал. Да пофиг. По тому, что Пашка не схватил меня за руку, не попытался остановить, стало ясно, что притащил он меня в этот клуб банально попрощаться. Типа, где началось, там и закончится. Оделся так, чтобы я уже никогда не оправился от воспоминаний – моя рука в его ладони, распахнутые крылья за спиной, широкие плечи, рельефные мышцы, просвечивающие сквозь тонкую ткань рубашки и ноги… в нецензурных этих, рваных штанах, где тела загорелого больше, чем самой ткани, раз в несколько. Господи!!! За что?!! – Эй ты, педик! Память тела уникальная вещь. Оно среагировало быстрее, чем мозг, заняв позицию у забора и автоматически принимая правильную стойку. Мозг же уныло констатировал, что это прекрасное завершение сегодняшнего вечера. Если меня не выебут, то отметелят будь здоров. Их трое, я один. Но я буду драться. Паша Это он, типа, со мной так попрощался? Какую там лошадь надо вернуть, чтобы ее в реку сунуть, и зачем, я не понял, но по тому, как он стремительно от меня сиганул на заплетающихся конечностях, догадался, что евойный ебарь уже приперся и где-то тут околачивается нетерпеливо. А у этого так в одном месте засвербело, что он даже пойло свое розовое не дососал. А я что должен делать? Раскланялся он – «всем спасибо, все свободны». Меня тут как последнего лоха… МЕНЯ! ГЕЙ! кинул?!! Твою ж дивизию! Урою! Я подскочил, опрокидывая стул, и начал метаться по залу в поисках выродка. Сейчас найду и урою!!! «Он же у меня на сухом пайке сидел, значит, трахаться побежал», – коварно думал я, направляясь к приватным комнатам. Сейчас я быстро эту рыжую гадюку вычислю, и его член в евойную задницу же и засуну. Мало я ему нос сломал! Я ему его сейчас еще раз сломаю. Я кровожадничал, прислушиваясь к звукам за дверьми – тут парочка, тут парочка. О! Девочки! Трое, что ли?! Р-р-р! Кулак врезался в дверь, ломая замок. Упс! Сори! Его тут нет. А где? Вот я баран! В туалете! В кабинках! Разворачиваясь на сто восемьдесят градусов и стремительно пересекая зал под свет софитов и зажигательную музыку, я рванул к дверям со стилизованным джентльменом с тросточкой. Ярость клокотала кипящим котлом, требуя сатисфакции. Геи в туалете обнаружились, и занимались они именно тем, чем обычно занимаются геи в туалетах приличных заведений, но рыжего там не было. Это злило! Бесило! Доставало. Открытая дверь черного хода дала надежду отловить эту шельму с его полюбовником хоть у мусорных контейнеров. Извращюги убогие. Я потянул носом. Пахло Димкой! Свистулькой этой безмозглой. Но на улице никого не было. Ни чужих лимузинов с тонированными стеклами, ни парочек, предающихся греху. Не слышно ни вздохов, ни страстных стонов, ни омерзительных чавкающих звуков совокупляющихся животных. Только на пяточке, за мусорными контейнерами, мужики на кулаках мерялись интеллектом. Постоял, похлопал по карманам, где отродясь не водилось сигарет, поматерился на глобальное невезение и решил сходить посмотреть на драку. Поспособствовать, так сказать, страждущим дельными советами профессионала. Луна была полной. Ночь звездной. Картина ясной – трое на одного. Этот один сопротивлялся, отчаянно, молча и бестолково. – Что алкоголь-то животворящий делает, – впал в восхищение я, наблюдая, как трое пьяных укурков пытаются отловить одного не менее пьяного гея, а тот отмахивается от них своими длинными ногами вместо того, чтобы сбежать. Длинными?.. Димка охнул, кто-то все-таки его зацепил. Я рыкнул, стягивая браслет на косточки, и радостно врезался в толпу. Ярость. Не хотелось красивой драки, хотелось обычного мочилова – сломать пару пальцев, пару челюстей, нос или два, как получится, и выбить с десяток зубов тем сволочам, что посмели посягнуть на моего – что за бред я несу?! – мальчика. Махая кулаками, я покосился на Димку – «а причем тут лошадка?», но эта мысль долго не задержалась, как пришла, так и ушла. Димка, наверное, писать побежал, к нему пристали, а я напридумывал себе страшилок, пока он тут честь свою – я хихикнул – от плохих дядек защищал. На одного маленького втроем!!! – Мужик, ты чего?! Это же пидор!!! – верещал голубоглазый блондин, уворачиваясь от моего кулака. – У каждого свои недостатки, – глубокомысленно изрек я отнюдь не свое наблюдение, сдвигая чужую челюсть с привычного места, а потом другой рукой с разворота рисуя обширную гематому под глазом. – Нос хрустнул, – констатировал на слух, равнодушно ломая ребра подскочившему на место выбывшего отягченной серебром рукой. Что бы там про меня не говорили и не писали в «желтой прессе», я не настолько отморожен, чтобы получать удовольствие от вида чужих страданий. Просто я очень не люблю, когда посягают на то, что считаю своим по праву – титул, звание, пацана этого придурошного, что бегает по площадке, гоняя недобитого недруга своими длинными ногами с подскоками и вывертами. Я устроился рядом с хрипящими противниками, облегчая их сотки на предмет излишеств в виде сим-карт, батареек, флешек, и многозначительно заметил: – Не с тем вы, парни, связались, ох, не с тем… – Скорую вызови, – просипели недобитки. – Некогда мне. Я делом занят, – буркнул я. И ни граммочки не покривил супротив истины – я изучал технику Димкиного боя. Димка дрался красиво, но бестолково, слишком долго. «То ли практики давно не было, то ли подустал, ведь неизвестно, сколько он тут от этой шоблы один отбивался», – с гордостью подумал я о… о Князе. – Допинывай его и пошли, – крикнул я. Димка вроде услышал, изловчился и заехал ногой по чужой тыкве. Что-то ухнуло, как в пустом чане, и поверженный грохнулся оземь. – Хочешь обратно в клуб? – спросил я подковылявшего и усаживающегося на бордюр рядом со мной пацана. Он ожесточенно замотал головой. – Дим, у тебя зубы болят? Почему ты все время молчишь? За что ты на меня сердишься? – решил я все-таки докопаться до истины. – Паш, я гей, – он хлюпнул носом. – О! – глубокомысленно изрек я, чуть не прослезившись от такого неожиданного признания. Надо Борьку будет потом порадовать, кажись, он сыворотку правды изобрел. – Я пассив, – продолжил откровенничать рыжий и опустил голову еще ниже. – Что бы тебе там ни наговорили, – он тяжко вздохнул, – у меня никого нет, кроме тебя. Я клянусь! – он зашмыгал носом еще активнее. Я только хмыкнул, уловив суть – мужиков в сетках и лосинах отгонять не придется. Это радует. Обнял его за плечи. – У меня тоже нет никого, кроме тебя, – вытирая пьяную слезу, сказал грустно, вспомнив погибших родителей. Он прижался ко мне сильнее. Побежденные расползлись, пока мы выясняли «ху из ху». Я представил, как мы выглядим со стороны, и ужаснулся. «Надо сматываться. Если нас сейчас увидят, это будет пипец», – подумал, вставая, отряхивая штаны и поднимая Димку. – Мир? – я протянул любителю острых ощущений руку. – Мир! – он хлопнул своей и расплылся в счастливой улыбке, пахнув вишнево-клубничным бешенством очередного Борькиного шедевра. – Ты меня спас! «От групповухи, по меньшей мере», – подумал я, стремительно трезвея и таща Димку к выходу.