Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Дима Горячий липкий воздух. Я куда-то стремительно лечу, ветер в ушах. Падаю. С крыши. С шестнадцатого этажа. Я все-таки сделал это… Снились добрые заботливые руки, теплые ладони, поймавшие у самой земли, не давшие упасть. Снилось, что Пашка, закутав в одеяло, носит по комнате, прижимая к себе как маленького. Распеленывает. Чем-то влажным и холодным обтирает пышущее жаром тело, проводя по икрам, бедрам, животу, груди, шее, лицу. Вверх-вниз, вверх-вниз... Так чувственно, что хочется выгнуться под этой нехитрой лаской, но нет сил шевельнуть даже пальцами. Снилось, что я уже умер и лежу на холодном столе у патологоанатома, и тот бесстрастно моет бесчувственное тело, перед тем как вскрыть. Я пытался вырваться, кричал. Потом проваливался в беспамятство и опять видел Павла, бледного и осунувшегося, гладящего мое тело бархатистой влажной губкой. И опять беспамятство, и опять снился Павел, который опускает меня в прохладную, пахнущую лавандой воду. Я без одежды, под рукой обнаженная Пашкина грудь – предел мечтаний, но нет сил ни удивляться, ни шевелиться, ни радоваться. Потом вообще приснилось что-то невероятное – я голый, распластанный, как детская игрушка, на Пашкиной постели, а он нависает надо мной, заглядывая в глаза. Сон был такой четкий и яркий, что я мог рассмотреть ореол сосков мужчины, находящегося рядом, гладкую, безволосую грудь, накачанный торс, сильную напряженную шею, чувственные губы, сошедшиеся на переносице брови, глаза. Во сне я потянулся к нему губами, он не оттолкнул, не ударил, не засмеялся обидно и больно. Он прикоснулся к моим губам, даже не поцеловал, а просто мазнул своими губами по моим, но это было так нежно, что захотелось потрогать свои губы и закрыть их ладошкой, чтобы подольше удержать тепло. Мне снился сон, что к моей спине прижимается теплая мускулистая грудь, мои бедра впечатаны в бедра любимого, его руки обвивают мое тело, притискивая меня близко-близко к себе. Я не хочу просыпаться. Я хочу умереть. Паша Он буквально подлазит под меня, пытается свернуться в клубок и хоть как-то согреться, думая, что я его одеяло. У него жар. Он бредит. Он просит, чтобы я взял его на руки. Мечется перепуганно по кровати, как скороговорку повторяет мое имя. Мне уже давно не было так страшно за чужую жизнь. Меня уже не нервирует, что он вжимается в мое тело как… Это все не важно. Его колотит. Кровать ходит ходуном. Я целую его в мокрый висок, в синюю подрагивающую венку. Он открывает пустые глаза и не видит меня. Мне страшно. Я тащу его в ванную, в прохладную воду; делаю компресс, каждые четыре часа ставлю системы, колю бедную ягодичную мышцу. И, накрывая своим телом, прижимаю к себе. На какое-то время это помогает. Он перестает дрожать и начинает тихо посапывать, вжавшись в меня, обхватив руками как единственное, что осталось на свете. Дима Промозглая мгла, ни одной живой души, пар изо рта. «Прости меня, – шепчу потрескавшимися сухими губами, – прости меня». Глаза щиплет от невыплаканных слез, закусываю губы в кровь. Зову его. «Люблю!» Безмолвный крик заполняет сознание. Все мои мысли в одной-единственной фразе, но я издаю лишь тихий стон. «Люблю…» «Один раз не пидорас», – в очередной раз подумал Пашка, обвиваясь вокруг спасенного и теснее придвигая его к себе. Отчаянная борьба за жизнь этого оболтуса, бессонные ночи, неправильное питание – он зевнул, вспоминая, когда ел последний раз и что это было, кажется, корочка сыра – измотали даже его выносливый организм. Сознание уползало. По телу разливались тепло и усталость. Еще раз на ощупь проверив наличие оберегаемого объекта и приятно удивившись ровному дыханию последнего, гроза геев упал лицом в разметавшуюся рыжую гриву и самым краешком сознания успел еще удивленно заметить, как его губы потянулись к лопатке притиснутого к нему человека. «Телячьи нежности, – пронеслось в голове. – Что это со мной? «Я подумаю об этом завтра!», как говорила непревзойденная Скарлетт О'Хара», – это была последняя мысль; за секунду до накрывшего его сна рука проскользнула под грудь, чувствуя биение чужого сердца всей поверхностью ладони. Я проснулся от сухости во рту. Нереально хотелось пить. Открыл глаза. Попробовал подняться. Не смог. Потолок плясал и истерил, стены грозили обвалиться, в голове били колокола. С чего бы я так нажрался? Единственная мысль, пришедшая в голову, ужасала своей нереальностью. Я был без белья, но в безразмерной Пашкиной футболке. «Я его соблазнил и с радости – или со страха – напился. До полного беспамятства», – так как события этой ночи не оставили никакого следа в моей голове. Странно. Очень странно. Не может же такого быть, чтобы я совсем ничего не запомнил. А может, это Пашка меня напоил, подсыпал что-нибудь и оприходовал по полной программе? Мысль, не успев до конца оформиться, тут же скончалась от смеха. Пашка, со стаканом шпанской мушки бегающий за мной по квартире. О да! Ага. Три ха-ха! Думать на эту тему было интересно, но неперспективно. С кухни пахло вкусненьким. Это интриговало не меньше, чем отсутствие белья на моей нижней части. Если учесть, что готовлю у нас я… Я призадумался. Может, я джекпот выиграл? Или Пашка мне желание продул? Три, по меньшей мере… Сетуя на то, что надо завязывать смешивать напитки – а с чего бы еще мог случиться такой провал в памяти? – стеная и охая, кое-как нашел боксеры и поплелся в кухню. Жутко хотелось посмотреть, кто там кулинарит. Ну не верил я в добрую фею, а в Пашкин альтруизм и того меньше. Если я в таком состоянии, он, поди, тоже не огурчик. Я в спальне, значит, этот алконавт в зале дрыхнет. «Может, Шведов готовит?» От подобного волосы зашевелились, как у Медузы Горгоны, но мысль не вызвала отторжения. Преодолевая слабость и дурноту, побрел по стеночке вымаливать для Пашки прощение у его скорого на расправу тренера. Пашка стоял у плиты. В шортах, переднике и с половником. – Апокалипсис, – в священном ужасе прошептал я. «Или доза алкоголя превысила все допустимые пределы», – влезло со своими комментариями сознание. – Димка! Ты зачем встал?! – кинулся он ко мне как наседка. «Точно трахнул», – уверился я, прислушиваясь к своим ощущениям. Странно, но жопа не болела. Точнее, болела, но не там. А еще болели все мышцы, и все кости, и вообще… Что-то мне плохо. Стены завибрировали, я начал медленно заваливаться на бок. Поцеловаться с полом было не суждено. Меня подхватили на руки, и моя голова тут же заняла привычное место… на Пашкиной груди. Он прижал меня к себе. По тому, как спокойно он это сделал, не шипя и не матерясь, до меня стало доходить, что подобное для него привычно. С чего бы? Почему я ничего не помню?! Такое чувство, что, пока мои мозги где-то расслаблялись, тело тоже время зря не теряло и жило тут само по себе. Личную жизнь вот себе устроило, в отличие от ошалевшего от таких новшеств, вернувшегося после длительного загула разума. Решив не экспериментировать на предмет, сколько он со мной на руках может простоять, я заканючил: – Паш, я в туалет хочу, и кушать, и что-то мне нехорошо… Последнее вырвалось как-то само собой. Физически мне было вполне сносно, но психологически – совсем не уютно. Мысли мелькали метеорами. Хотелось разобраться в ситуации и выяснить: во-первых, почему он трезвый (выходит, пил один я), во-вторых, почему я ничего из вчерашнего не помню (ведро я, что ли, на спор оприходовал), в-третьих, чего он со мной так носится? До дня рождения вроде рано, да и торта не наблюдается, общих семейных праздников у нас пока нет… Пока я страдал неизвестностью, меня донесли до ванной и принялись стаскивать боксеры. – Э-э! Ты чего? Совсем обалдел, что ли! – зашипел я от неожиданности, хватаясь за трусы и покрываясь пупырышками. Наши отношения настолько далеко зашли?! А какой сегодня год??? Я выгнал его за дверь, а он почему-то расплылся в счастливой улыбке и озадачил фразой: «Если что, кричи. Я мигом». Офигеть! «Если что» это что? А «я мигом» повергло меня в еще больший шок, хотя куда там больше. «Мигом»? В ванной? В смысле намылит и вставит?! Ему что, мозги поменяли? Лоботомию сделали? «Он теперь на кухне, а я каждый день на радостях до бесчувствия напиваюсь?» – думал я, сидя на толчке и не решаясь выйти. Почему я ничего не помню? Может, это мне лоботомию сделали? Ладно, сейчас сполоснусь, зубы почищу и разберусь. Нет, ну почему так голова кружится и ноги трясутся? Я поразглядывал в зеркало помятую физиономию и череп на предмет шрамов. Шрамов обнаружено не было. Но морда была запойная. Мда. Однозначно, одним днем тут не обошлось. Не меньше недели отмечал, вон мешки под глазами какие. Хоть картошку собирай. Увиденное не радовало. – Паш, – позвал я, выходя из ванной. Он тут же материализовался и, привычно уже подхватывая на руки, потрусил в сторону… спальни. «Ну, я, конечно, рад. Но он-то почему такой довольный?!» – обалдевал я, зверски щипая себя за руку в надежде проснуться. Что произошло? Когда?! Почему я об этом ни сном ни духом?! Хотелось бы как-то предысторию узнать, что ли, да и есть хочется. – Я есть хочу. – Ну не могу же я и тебя нести, и тележку с едой толкать? – совершенно спокойно отреагировал он на мои капризы. «У нас уже и тележка появилась, – пронеслась паническая мысль. – Завтрак в постель возят, капризы терпят…» Я начал догадываться, что амнезия длится куда больше недели, и вконец растерялся. – Не надо тележку, неси меня на кухню, – огласил свою волю, наблюдая, как Пашка беспрекословно развернулся и потрусил в другую сторону. Перемены, произошедшие во время отсутствия – по-видимому, длительного – моего сознания, настораживали. Жутко бесило, что я ничего не помню. Пашка сгрузил меня на стул и засервировал стол совершенно непривычной едой: пророщенной пшеницей, подозрительной массой, именуемой кашей, и несколькими кисеюшками с разными приятно пахнущими жидкостями. Апофеозом стал высокий бокал с чем-то подозрительно белым, в который он воткнул ярко-красную трубочку, сыпанул горсть молотых орехов, а потом подумал и украсил еще зонтиком. – Пей, – пододвинул ко мне, – это протеиновый коктейль. – А это что? – потыкал я пальцем в незнакомую еду. Хотя, кажется, одно было бульоном с курицей, пахло, во всяком случае, похоже. С протеиновым коктейлем меня познакомили, а все остальное вызывало сомнение. – Бульон, – подтвердил он мои догадки, – пророщенные зерна пшеницы, мисо суп. – А нормальной еды у нас нет? – спросил я грустно, пододвигая к себе самое знакомое. – Ешь, что дают, – тут же насупил он брови, став прежним Пашкой. – А можно я за хлебушком сгоняю? – Щас! – темпераментно рявкнул кормилец, показав свой обычный нрав. – Ты уже сходил один раз за яйцами! – И что, – удивился я на такую странную реакцию, – не донес, что ли? Неужто я, безрукий, все разбил? Пашка посверлил меня взглядом, но поняв, что не издеваюсь, ответил: – Дим, ты же у нас легких путей не ищешь, ты за ними через канализационную шахту на стройке пошел. – И что?.. – севшим голосом продолжил я, понимая, что сейчас узнаю про себя много интересного. А готов ли я к этим знаниям? Стало реально страшно – пошел за яйцами, очнулся… в Пашкиной кровати, без трусов и… с полным отсутствием памяти до кучи. Не пожалел он меня. Не стал скрывать информацию, которая, судя по всему, уже стала достоянием общественности. Усмехнулся. – То ли нычка твоя там была, то ли в фаворе гномьи яйца или еще чьи, но факт в том, что, увлекшись поисками, ночевать ты не явился. На следующий день тебя отловили работяги, вызвали мчсников, ментов и «скорую». И поехал ты с комфортом на большой белой машине с мигалкой и сиреной, – Пашка подпихнул ко мне мисо суп, – ешь давай, а то больше ничего не расскажу. – В психушку? – ужаснулся я, беря ложку. – В пульмонологию. Хотя в твоем случае психушка была бы предпочтительнее. – Что такое пульмонология? – решил добить себя я. Если Пашка сказал, что даже хуже психушки, тогда это все объясняет – и то, что он со мной носится, и то, что на руках таскает и раздевает как маленького. У меня просто поехала крыша и, по-видимому, я еще хожу под себя (что объясняет отсутствие на мне белья) и буйствую (не зря же он мои капризы выполняет). В больнице меня держать не рискнули, отдали Пашке. Он сильный, он справится. Кажется, неутешительные выводы отразились на моем лице. – Это название твоего отделения, – понаблюдав за мной, сжалился он. – Ты где-то там, под землей, нашел источник, не уверен, что молодости, в котором и заснул благополучно, на радость местной фауне. Не знаю, что ты этим хотел продемонстрировать, но когда тебя нашли, в сознании ты уже не был, признаков жизни практически не подавал и сказать, кто ты есть и нахрена так креативно решил свести счеты с жизнью, не мог. Так что тебя оформили как… – он явно еле удержался, чтобы не брякнуть «как бесхозный труп». – В общем, не важно. Важно, что догадались вызвать «скорую». Приехавшие специалисты определили степень тяжести твоего похода за яйцами, вылившегося в двухстороннюю пневмонию в крайне тяжелой форме, и забрали с собой. – И как ты меня нашел? – спросил я грустно, вспомнив, что телефон был разряжен. – По телевизору сообщили: «Найден мальчик, рост 180...» – начал он переиначивать «Простоквашино», но понаблюдав за совсем раскисшим от всего услышанного мной, ответил: – Охранник наш, Андрей, оповестил, что выловили кого-то в подземелье, дюже на тебя смахивающего. Ты у нас теперь личность известная, все знают, где живешь, чем по ночам промышляешь. Так что если на улице начнут автографы просить, ты уж не отказывайся, раздавай. Сталкер хренов, – рявкнул он, добив меня окончательно. – А вообще я решил тебе ошейник купить. На обратной стороне свои контакты выбить, мало ли куда забредешь, потеряешься или свалишься опять. Телефон ты не заряжаешь, сознание на раз теряешь, память в твоей черепушке и не ночевала, ведешь себя неадекватно, а ошейник посмотрят, и сразу ясно станет, кто таков, куда за вознаграждение тащить. Даже если отловят где-то далеко от дома, не страшно, приеду. Это в любом случае лучше, чем… – он помрачнел и отвернулся. – Паш… – Димка! Ты ведешь себя даже не как маленький ребенок, а как большой идиот!!! Слушая повествование о своих приключениях, я не заметил, как выхлебал мисо суп, склевал зерно вместе с отростками и облизал тарелку, где, кажется, была каша. А потом что-то в моих мозгах щелкнуло: – Паш, ты же сказал, что меня в больницу увезли, а как же я дома оказался, меня выпустили, то есть вылечили? – спросил я чуть не плача. – Не, мы тебя с Михалычем на больничной каталке вывезли, – «успокоил» Пашка, грызя печенюшку, – ночью. Напоили доктора, связали медсестричек, или наоборот – связали доктора и споили медсестричек, уж и не вспомню сейчас. Примотали тебя к каталке простынями, чтобы не сбежал по дороге, и по кустам, по кустам. Так до дома и добирались перебежками, чтобы не засекли с вертолетов и не отбили. Знаешь, – сказал он на полном серьезе, – в больнице врачи какие, вдруг анализы перепутают или не тот диагноз поставят? Больных-то много, а ты вообще как неопознанный проходил. Залечили бы до смерти, и никто бы разбираться не стал. Сам виноват, телефон надо было на зарядку ставить, – вынес вердикт мой стебущейся друг. В дверях завозились. На кухни появился нагруженный пакетами Шведов. – О, Сталкер! С выздоровлением! – расплылся он в улыбке. Я нервно улыбнулся, в шоке от только что услышанного. – Спасибо вам, Михаил Михайлович, за все. И за то, что вот еду нам купили, и за поддержку, и за то что, наплевав на свою репутацию, тащили меня ночью на каталке через весь город, – в моих глазах стояли благодарственные слезы. – Почему на каталке? Почему через кусты? Почему ночью? И причем тут моя репутация неприкосновенная? Нормально подъехали. Этот, – Шведов, продолжая выгружать из пакетов всякие вкусности, махнул в сторону красного, зажимающего рот ладонью и сползающего по стенки Пашки, – написал кучу бумаг, что берет тебя на поруки, под свою ответственность то есть. Спокойно вышел с тобой и с сопроводиловкой, загрузились в «бэху» и поехали домой. Аккуратненько, ни разу ничего не нарушив. Пашка уже ржал в голос, катаясь по полу. Я хотел обидеться, но почему-то не смог и тоже засмеялся. Глядя на нас, развеселился и Шведов. А потом, перебивая друг друга, смеясь и подначивая, они посвящали меня в события двухнедельной давности. Голова кружилась, во всем теле была слабость, глаза слипались, но так не хотелось уходить из кухни, так не хотелось уходить от этих мужчин, которые… Которые за меня переживали, боялись, беспокоились. С ними было тепло, надежно и уютно. Наверное, я все-таки задремал. Ничуть не удивившись, почувствовал, как мое инертное тело привычно скользнуло в знакомые руки, и губы на моем виске тоже не стали откровением, когда я уже засыпал. Паша – Ну, доктор Паша, ты меня удивил. Он у тебя все-таки не окочурился. Молодец! В следующий раз сэкономлю на врачах, пойду к тебе лечиться, – Мих расплылся в добродушной улыбке, ловко макая палочками кусочки копченого угря в соевый соус. – Сегодня отдыхаешь, отсыпаешься, заряжаешь своей домашней бестолочи телефон. Завтра, с утра, чтобы был в зале. Я с тебя не слезу, и так весь режим коту под хвост, так что будешь отрабатывать. Потискав меня в медвежьих объятиях и еще раз порадовавшись, что все хорошо для всех закончилось – Димку не залечили до смерти, меня не посадили за нелицензионную врачебную практику, его не привлекли за соучастие, – поехал в Федерацию.