Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Паша Решив обойтись без такси, мы не спеша двинули пешком в сторону дома, дыша прохладой ночного города и лениво переругиваясь на ходу. – Я тебя спас. Ты мне спарринг должен, – убеждал я противного. Димка капризничал и драться со мной наотрез отказывался. – Я тебя, между прочим, почти две недели на руках голым таскал, пока ты в отключке был, – подкинул я еще один убойный аргумент. – И что? Я теперь тебя за это должен отмутузить, что ли? – вяло отмахивался Воронцов. – К тому же сам сказал, что я был в отключке, недееспособный то бишь, помочь тебе дотащить и притопить мою тушку в ванной был, к сожалению, не в состоянии. Ну, хочешь… – он задумался, потом выдал с серьезной миной, – придем домой, я тебя раздену и тоже по квартире потаскаю, в качестве моральной компенсации, так сказать. Мы оба одновременно прыснули. – Не, лучше спарринг. Я тебе даже шлем выдам, чтобы голову не повредить, – заподлизывался я, который уж раз за сутки протягивая ему руку. Он секунду помедлил, потом его узкая ладонь с длинными сильными пальцами легла в мою. Я сжал, он ответил. – Драться будем просто так или?.. – спросил он, не отпуская мою руку. – На интерес, – хищно оскалился я, – кто выиграет, тот загадывает желание, интересное-преинтересное, – добавил, довольный тем, что теперь у меня под рукой будет постоянный спарринг-партнер. Ведь выиграю я. – Хорошо, – серьезно кивнул пьяный Князь, – жаль, разбить некому. Надеюсь, ты держишь слово. – Надеюсь, ты тоже не будешь увиливать, – прорычал я, стискивая его в братских объятиях и заглядывая в глаза своим коронным взглядом. Он не вздрогнул, не испугался, смотрел на меня и улыбался, словно я девка на выданье. Я ему точно мозг повредил, когда нос сломал, или у него инстинкты самосохранения отморозились, когда я ему температуру сбивал. Смотрит на меня, такого кровожадного, и лыбится. – Че лыбишься? Так бы и дал! – Ты уверен? – еще больше развеселилась эта пьянь. До меня дошло, что я только что ляпнул, и я тут же решил треснуть его, такого наглого. Он отскочил, все так же веселясь. Я за ним. Так мы и бегали, потихоньку приближаясь к нашему дому. Было весело. Вроде и ничего особенного, я каждый день бегаю, а иногда и по нескольку раз – с утра и на тренировке, но с ним эта беготня с подколами и подначками вернула меня в детство, в ту счастливую пору, когда все было нипочем. Я озадаченно замер. Вот не думал никогда, что буду благодарен кому-то из ненавистного гейского отродья за возможность так веселиться. Шокированный открытием, выпал из реальности и очнулся только тогда, когда услышал над ухом: «Я тебя словил!» – Это я тебя словил, – пришел в себя, вырываясь из загребущих ручонок и четко фиксируя их обладателя на стене дома под фонарем. Так мы и застыли – его туго обтянутые черной кожей длинные стройные ноги между расставленных моих, в благородных остатках белой джинсы. Голова – между моих рук. Румянец на щеках, мерцающие в свете фонарей зеленым глаза, волосы растрепанной гривой по плечам и груди, длинная шея, обнаженная ласточка ключиц, полоска кожи с терпким запахом, губы… Я почти не дышал. Он смотрел на меня, не отрывая глаз, пришпиленный моими руками с двух сторон. Смеяться расхотелось. – Я видел, как ты танцуешь, – хрипло выдохнул я ему признание в лицо. В голове Ниагарским водопадом грохотала дурная кровь. – Я знаю, как ты дерешься, – на миг показался розовый кончик его языка. У меня потемнело в глазах. Сейчас, именно в эту самую минуту, мне невыносимо захотелось смять его губы своими. Проникнуть в них языком, исследуя гортань, небо и зубы. Вдавить его тело в свое, распластав руки по узкой спине, вжать пальцы в позвонки, чтобы, застонав, он выгнулся навстречу, подставив беззащитное горло. Выцеловывать, вылизывать дорожку, спускаясь от губ к вороту расстегнутой рубашки и ниже, ниже... Отскочив от него, я потер ладонями лицо. Сердце колотилось, словно пробежал стометровку за три секунды. – Паш, ты чего? Все в порядке? – услышал я озабоченное и открыл глаза. Наваждение прошло. Бегать больше не хотелось. Мы молча шли к дому. Я покосился на него – парень как парень, только длинноволосый, и с какого бодуна я его целовать решил... «Это все Борькины смеси! – нашел я виноватого и расслабился. – Вот бы Воронцов удивился, если бы я его и правду поцеловал. Так, как хотел». – Князь, а Князь, – не стал мучиться любопытством я и нарушил тишину, – а что бы ты подумал, если бы я тебя поцеловал? Он зевнул: – Подумал бы, что ты знатно головой приложился. А что, есть потребность? – Да иди ты в жо… – начал я, но вовремя заткнулся, вспомнив, какой ориентации то, что весело вышагивало со мной рядом. Ни в «жо», ни на «х» посылать не стоит, а то примет как сигнал к действию и пойдет искать приключений на мою голову! До дома мы добрались в третьем часу ночи. Я пошел в душ в студии, он в большой ванной комнате. Уснул я быстро и без сновидений. Утром меня предсказуемо разбудил запах кофе и… блинчиков! Князь, по-видимому, решил разнообразить наш рацион, хотя омлет я могу хоть каждый день есть. Умывшись, вышел на кухню и посмотрел на своего вчерашнего искусителя. Он загородился от меня разделочной доской: – Ну что опять? Я облизнулся: – Завтра притащу шлем. Он вздохнул, опуская доску: – Маньяк. – Да, я такой. Бойся меня! – Ага. Щас! – насупился он, протягивая мне чашку с кофе и усаживаясь напротив. Я заулыбался. По причине наступившего лета и жары на кухне мы оба были в тонких спортивных брюках, но без футболок. Голый торс моего оппонента сегодня не внушал ни малейшего желания ласкать его и нежить; ехидные губы, говорившие гадости – тем более. И чего на меня вчера нашло, я так и не понял. «Наваждение прямо какое-то, просто мальчик-загадка», – думал я, разглядывая Димку. Пару недель назад, когда он, голый и беспамятный, раскачивал подо мной кровать, единственным моим желанием было, чтобы он перестал трястись, единственной мыслью – согреть. Вчера я банально хотел его изнасиловать во всех извращенных формах. Сегодня я хочу есть – и это единственное, что меня волнует сейчас. «То ли он такой многогранный, то ли я такой непредсказуемый», – размышлял, заворачивая в очередной блинчик кусочек тонко нарезанной семги и прихлебывая кофе. Дима Глобальность катастрофы я осознал быстро, практически сразу, как только увидел входящего на кухню улыбающегося Павла. Я, конечно, вчера был сильно навеселе, но ту провокационную позу помнил прекрасно. И глаза Пашки, обшаривающие мой рот, тоже. И дыхание это тяжелое за секунду до того, как мы должны были вцепиться друг в друга губами, мне не помстилось. Сегодня долго думал, каким Пашка должен увидеть меня с утра. Тщательно перебирал вещи, стоял перед зеркалом то с одним, то с другим. Все было не то – или слишком вычурным, не для утра, или простым, или неинтересным, или… В общем, не в этом должен был увидеть меня проснувшийся Тигр. Отходящее после пьянки сознание, глупо хихикая, подсказывало, что вообще ничего надевать не надо, наоборот, надо все с себя снять, залезть в Пашкину кровать, и когда тот проснется, радостно оповестить, что все уже было, всем все понравилось и отчего бы не повторить. От такой кощунственной, но очень возбуждающей мысли я побледнел, затрясся, и вконец запутавшись в вещах, решил, что классику еще никто не отменял и натянул тонкие темно-синие спортивные брюки, низко сидящие на бедрах. Поднял волосы в высокий хвост, затянув шнуром от брюк с лохматыми небрежными кистями. Посмотрел на свои плечи, грудь, голый живот и решил футболку не надевать вовсе. Еще раз оглядел себя в зеркало и остался доволен – смотрелось все достаточно провокационно, но в тоже время мило и по-домашнему. Пошлепал босыми ногами в кухню, заглянул в холодильник и постановил приготовить блинчики, а там Пашка пусть сам разбирается, что в них завернуть. Улыбаясь, стоял у плиты, готовя последнюю партию и наблюдая за туркой, чтобы не перекипела – с недавних пор мне позволили прикасаться к святая святых. Но мне, жадному до ощущений, этого было мало. Я хотел большего. Я хотел, чтобы мне позволили прикасаться к Пашке. Я хотел Пашку. Вдалеке что-то грохнуло, недовольно завозмущалось и так же резко заткнулось. «Тиграшка проснулся, наверное, что-то найти не может», – прислушался я. Сердце предательски ухнуло и сбежало в пятку. Счет пошел на минуты. Кто-то большой и сильный шел по коридору. Счет пошел на секунды – девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два. Один! Дверь распахнулась. Сердце остановилось. Голый торс с блестевшими кое-где капельками воды; влажные волосы с отросшей густой челкой, то и дело падавшей на рассеченную бровь; желтые глаза дикого зверя, которого невозможно приручить. На нем были точно такие же брюки, как на мне, только шнур с кистями болтался на месте, у паха. – Блинчики! – заурчало животное, ничего не сказав ни про мой сногсшибательный вид, ни про вчерашний вечер, ни про то, что… «Хотя нет, про вечер сказал, – думал вконец расстроенный я, помешивая дольку лимона в зеленом чае, – сказал, что завтра шлем притащит». Вот и все. На что я надеялся? На то что сегодня, после того, что он меня чуть не поцеловал вчера, он проснется и скажет: «Дима, я тебя люблю. Давай будем вместе»? Что изменил вчерашний вечер? Да ничего. Вчера он держал меня за руку, говорил какие-то пьяные (вот именно! пьяные!) признания, почти поцеловал. Почти… Как горько и как больно. Господи, отчего мне так больно?! Чувствую себя кошкой, которую подразнили куском мяса. Показали и отобрали. Я же знал, что ничего не будет. Я же понимаю, что хоть вечность буду тут торчать, он так и будет относиться ко мне… по-дружески. А нахрена мне его ДРУЖБА?! Я лузер по жизни! Аутсайдер! Я! Совершенно голый! Почти две недели! Провалялся под этим роскошным телом! И… все! Ничего! Стою на кухни и жарю блины! Ах, ну да, вчера меня подержали за руку. Я поднял руку и стянул шнурок. Волосы упали на плечи, гладко и упруго прижимаясь к лопаткам. Отработанным движением скрутил в тугой жгут, заколол китайскими палочками, обнажая некрасивую цыплячью шею. А кого теперь стесняться? Перед кем выделываться? Я так и сдохну у него на кухне, в переднике и с половником в руках. Надо уходить. Крышу еще никто не отменял. Я отставил нетронутый чай, встал из-за стола, подошел к окну. Вспомнилась где-то услышанная фраза: «Бывает такое состояние, когда внутри мат-перемат, кричишь, вышибая стены, круша все на своем пути, а снаружи? Снаружи молчишь, терпишь, копишь». «Пока не долбанет по темечку кирпичом последняя капля», – домыслил про себя. Дзынькнуло, как будто оборвалось что-то в Мире. – Скажи, а тебе бывает… больно? Так больно, что кажется – ты дышишь разреженным кислородом. Твои легкие давно должны оплавиться и сгореть, но они зачем-то живут, борются за каждый глоток, не понимая, что каждая порция – это продолжение кошмара, а не избавление от него, – тихим шелестом опадающей листвы разлетались безжизненные слова. – Знаешь… Иногда бывает так херово, что хочется сделать что-то ненормальное. Нестандартное. Чтобы переклинило. В ледяную прорубь, чтобы обожгло до полного отключения, или спрыгнуть с парашюта – хотя я очень боюсь высоты. Мне кажется, я обделаюсь еще до того, как придется прыгать. Просто иногда… хочется подвести жирную черту между тем, что было «до» и будет «после». После того, как вытащат из проруби и вылечат от воспаления легких, – усмехнулся, «…если вылечат». – После того как соскребут с земли и очистят от какашек, – «…если будет что соскребать». – Очень страшно на такое решиться, но ты понимаешь, что это необходимо. Ты просто не можешь с ЭТИМ жить дальше. Избавиться надо, как от Чужого, все равно какой ценой. Даже цена жизни не кажется для этого достаточно высокой. Паша Я молчал. Я не смеялся. Я сам периодически проводил черту, деля жизнь на «до» и «после». После гибели родителей и Лены жить не хотелось. Без самых близких, самых нужных, самых любимых – просто не было смысла. И тогда я выбрал бой. Жесткий бокс, бои без правил. Поначалу лелеял мысль, что это благородно – умереть на ринге. Потом понял, что умереть так мне вряд ли кто даст, нашел людей, организовывавших бои нелегально, и стал драться за деньги. Оттачивая технику, мечтая о смерти, скрупулезно выбирая противника, того, перед кем раскроюсь, кому доверю проломить пудовым кулаком свой череп и остановить раз и навсегда это никчемное существование. Безрадостное одиночество. Тоску. Безысходность. Нескончаемую, пожирающую боль. Ту самую, про которую сейчас говорил Димка. Я жил, взрослел, а боль никуда не исчезала, она жила рядом со мной постоянной спутницей, товарищем, другом. Отступала, только когда выходил на ринг, присаживалась с краешку в первом ряду и следила своими безучастными бесцветными глазами за каждым движением. Не радовалась, не сочувствовала. Просто ждала. Когда звездочки от хорошего удара начинали водить хоровод, возвращалось сознание и спина чувствовала мат, первое, кого я видел, открыв глаза – Боль. Она заглядывала в лицо, словно спрашивая: «Скоро ты? Почему медлишь?» Бесконечные дни ожидания второй костлявой подружки, Смерти, закончились с вторжением в мою жизнь совершенно непредсказуемого создания. Которое тут же заняло все мое свободное время и – о, ужас! – все мысли. Боль ушла, прихватив с собой отчаяние и одиночество. Родители и Лена вспоминались все реже и реже, пришло осознание, что ничего уже не исправишь, не переиграешь, не воротишь. Я попросил прощения и отпустил. Ранним утром, когда носился по квартире с мечущемся в бреду, пылающим жаром Димкой. Мертвое к мертвым. Живое к живым. Я подошел. Он не повернулся. Просто сильнее стиснул себя за плечи. Волосы заколоты китайскими палочками для еды. Беззащитная длинная шея. Опущенные плечи. Прикоснулся губами к основанию головы. Он вздрогнул, но не отодвинулся. Обнял своими руками поверх его рук. Услышал слабый стон. Развернул к себе, утонул в мокрых, несчастных глазах и сделал то, что собирался сделать вчера. Впился в его губы своими, жестко насилуя его рот своим языком. Спасая своей ненормальностью от глупых мыслей, от страшных поступков, от того, что уже не исправить. Я целовал его мокрые глаза, щеки, подрагивающие ресницы, волосы. – Не плачь, только, пожалуйста, не плачь, – шептал в его зацелованные губы, слизывая крупные соленые капли с лица. Дима Воздух искрил, и в голове не было ни одной мысли. Только чужой язык у меня во рту. Неожиданно. Нереально. Я осмелился поднять глаза. Чужие зрачки были близко-близко. Расплескавшееся сплошным черным марево в тонких ободках золотых колец вместо радужки. Его руки, сплетенные на моей спине. Не знаю, как на это теперь смотреть и что думать. Думать не хотелось вообще. Мозг пребывал в эйфорическом ступоре. Чужое сердце билось в унисон с моим. – Ты как? Может, пиццу закажем? – раздалось над ухом. – Торт. В «Мадлен». С кремовыми розочками. Меня опять накололи. Но прыгать с крыши уже расхотелось. Меня все-таки поцеловали!