Лекарство от... 1. Лекарство от импотенции

Паша Мда-а-а. Я, конечно, все понимаю. Я деспот. Сатрап. Гомофоб. Но можно было как-то по-человечески, что ли, попрощаться. Ну, записку бы, что ли, оставил, типа: «Устал терпеть самодура. Спасибо за все, что было. Люблю. Целую. Твой Дима». Или что там у геев принято писать… Стремно как-то, я ведь его даже пальцем не тронул. Нос сломал, но так это когда было-то! У ящерицы за такое время хвост новый отрастает, так что не считается. Ключи оставил… Ну да, типа нафига они ему теперь. Поди, прыгает сейчас где-то от радости в своем гейском тусятнике. «Тварь неблагодарная!» – метался я по квартире, не находя места от досады. Забыв, что совсем недавно каким Богам только ни молился, чтобы избавить жилище от этой заразы. Боги услышали наконец-то! И вот на тебе – я опять недоволен! «Тварь!!!» Я яростно швырнул неповинную чашку в мойку. Россыпь осколков не отрезвила. – Нет, но какая Тварь: «Пашечка, я за яйцами в магазин», – передразнил я гнусаво. – Ага! В холодильнике этих яиц еще на два раза хватит! Вот же натура подлючая! Но почему эта сука лживая честно не мог сказать, что уходит?! Я сгрыз все орешки, что нашел в доме, подъел апельсины, катающиеся в свободном беспорядке по комнатам, дожевал конфеты. Заподозрил неладное, когда понял, что запихиваю в рот непонятно как оказавшийся в руке чечил, перемазанный джемом. Плюнул на все и поехал к Михалычу. Напиться, конечно, не напьешься, но с ним хотя бы не так обидно. «Нет, ну надо же Тварь какая!» – с этой фразой я и свалил к Шведову, продолжив уже в его компании страстный монолог, посвященный сексуальным меньшинствам и особенно отдельному их пакостному представителю. Спали в обычном режиме. Я в зале, Михалыч – у себя. Проснулись. Позавтракали, чем Бог послал. В связи с затянувшимся бобыльством тренер мой жил скромно, но со вкусом. Шмат сала, черная икра в банке, шампанское, водка и коробка бельгийского шоколада. Я, конечно, поржал над ассортиментом, но привередничать не стал. Будучи в этой квартире частым гостем, нашел турку, сварил на двоих кофе, выгреб из шкафа зачерствевшие пряники и, не найдя хлеба, просто поставил банку икры и две ложки. Не видя смысла заезжать домой и зная, что Шведову к одиннадцати на стадион – увязался с ним. День прошел ни шатко ни валко, про Димку не думал. Да и думать было некогда. Разгоняя мою тоску, Шведов столько спаррингов понаставил, что к пяти вечера я, как лошадь в мыле, свалился на мат, отказываясь двигаться и предлагая ему прикрыть меня полотенцем и дать спокойно умереть. Садист даже слушать не стал; бубня, что ему некогда заниматься похоронами, даже такой неординарной и талантливой личности, как я, отволок в душ и пообещал доставить до дому. Пришлось мыться, сушиться и выползать. Забыв совсем, что дома у меня ничего вкусненького не приготовлено, по причине самоликвидации повара, я потащил Михалыча к себе. Проходя мимо консьержа, услышал: – Павел Юрьевич. Обернулся. На меня смотрел парень, как раз тот, кому я подарил постер со своим изображением, что украшал сейчас комнату охраны. В его смену я и притащил новоявленного «братца» с разбитой физиономией. Хороший мальчик. Он до сих пор меня не сдал за рукоприкладство. – Да, Артем? Ох, извини, Андрей, – глянул я мельком лычку с именем. – Там вашего брата в больницу увезли. – Какого бра… Куда?! В какую больницу?!! Авария?! Машина сбила?!! – озвучил я кошмар своего отрочества, хватая его за грудки. – Он живой?!! – Да я не знаю толком ничего. Пару часов назад мент знакомый проходил, сказал, что паренька из канализационной шахты вытащили. Вроде строители люк не закрыли, то ли он туда упал, то ли сам полез зачем-то да свалился. – С чего ты взял, что это Димка? Он сам сказал? – Мент сказал – высокий, волосы длинные, рыжие, одет дорого. Я подумал, на вашего родственника похож. Парень был без сознания. Из вещей при нем только сотку разряженную обнаружили. – Спасибо! Полетели в травму! – я схватил Шведова за руку, вытаскивая из подъезда. – С чего ты взял, что в травму? В какую именно? Я сейчас в «скорую» позвоню, узнаю, куда отвезли. Что толку по всему городу рыскать? С лицом в одно месту везут, со спиной в другое, – сказал он, с тяжким вздохом перебирая кнопки на телефоне. Мих звонил в «скорую», чтобы выяснить, куда отвезли мальчика, провалившегося в шахту. Я пытался дозвониться до городской травматологии, телефон которой знал как свой домашний. «С чего я вообще решил, что Димка ушел?» – корил себя, нервно грызя ногти и слушая частые гудки. «Я же даже не пошел проверить, на месте ли его вещи и паспорт. Просто… воспринял как должное единственную мысль, пришедшую в голову, когда обнаружил ключи и не обнаружил пацана. Не стал разбираться, не пытался ему звонить; мне даже в голову не могло прийти, что что-то случилось. Выходит, пока я тешил свое самолюбие и лил грязь, жалуясь Шведову на судьбу, бедный парень…» – додумать я не успел. – Нашел! Поехали, – крикнул Михалыч. Я прыгнул в джип, пристегиваясь на ходу. – Он… жив? – Жив, раз в больнице. Иначе бы мы в морг ехали, – буркнул Михалыч, ловко лавируя в потоке машин. – Зачем он полез в эту шахту? – размышлял я вслух. – Нет, он как-то озвучил идею заночевать в канаве, но мне даже в голову не могло прийти, что он тут же ринется ее осуществлять, – сетовал я, грустно рисуя пальцем на стекле рожу. Шведов покосился, но расспрашивать ни о чем не стал. Чем ближе подъезжали к больнице, тем хуже я себя чувствовал. Вспомнил, как орал вчера на несчастного Димку, как приставал к нему с этой девственностью и какие у него были растерянные влажные глаза, когда он смотрел на меня как… на последнего ушлепка. Сам знаю, что характер не сахар, и Димка все сносил и терпел мои дурацки эксперименты и гнусности. Услужливая память ехидненько позволила совершить экскурс в прошлое – я ужаснулся: – Мих, я монстр. В общем, это я виноват. – Да я даже не сомневаюсь, – не стал отговаривать Шведов, – ты же у нас мастер провокаций. Довел мальчонку до ручки, до такого состояние, что он от тебя сам в шахту сиганул, а теперь сидишь тут, стекла мне пачкаешь, руки заламываешь, горе вселенское изображаешь. Хватит истерить, вылезай, приехали. Пошли хоть узнаем, в каком отделении, а то я что-то не очень понял, куда его положили. Фруктики ему купим, соки всякие. От себя, – он хохотнул, – можешь букет с соболезнованиями прислать. – Люблю я тебя, Михалыч. Всегда найдешь, чем подбодрить. В регистратуре меня удивили, сказав, что поступивший днем парень, соответствующий моему описанию, лежит не в травме, а в пульмонологическом отделении, в реанимации. Нас к нему не пустят, в сознание он еще не приходил. Но мы можем поговорить с лечащим врачом. – А причем тут сотрясение… – спросил я растерянно у не менее растерявшейся девушки. – Он не с переломами множественными разве к вам попал? – озвучил я свою жуткую фантазию, подумав, что только в этом случае человек может лежать в отключке в реанимации (издержки профессии, так сказать, давали о себе знать). А слово «пульмонология» у меня только с пулями на вылет и ассоциировалось, что вообще было не в тему. – А причем тут сотрясение? С чего вы взяли, что у него переломы, да еще и множественные? – повторила она удивленно за мной, хлопая ресницами. – Я про это первый раз слышу. Привезли его с крайне тяжелой формой пневмонии с температурой сорок три градуса, – выдало обворожительное создание в белом халате и таки соизволило поинтересоваться, кем я прихожусь потерпевшему. – Терпителем, то есть братом, – сказал тут же стоявший в обалдении Михалыч. – Я ничего не понял. Может, это не твой Димка? У твоего должны быть переломы, а не воспаление легких. Он же в шахту упал, а не в прорубь нырял. Пошли врача искать. Мы нашли и отделение, и реанимацию, в которую я все-таки заглянул на секундочку, дабы убедиться, что тот, кто лежит там, обмотанный проводами, под капельницей и без сознания, действительно Димка. И разыскали врача, объяснившего нам, далеким от медицины людям, что парень больше десяти часов провел в холодном цементном бункере, на дне которого была вода, в коей он и лежал без сознания, когда его нашли, по чистейшей случайности, спустившиеся туда за какой-то надобностью рабочие. Как он там оказался и что делал, история умалчивает. Состояние пациента нестабильное, температура, бред. Все, что могут врачи – делают. Остальное – только Господь Бог и апостол Павел. – Пошли, – тронул меня за плечо Шведов. – Ты иди, я посижу тут. – Паш, что сидеть? Ты же убедился, что это Димка. Помочь мы ничем ему не можем. Выпишут из реанимации – будешь ходить навещать. Я даже согласен тебя возить. Поехали. – Я его здесь не оставлю. Врач сказал: «Вся надежда на Павла». На меня, значит… – Не дури. Не на тебя, на апостола. У него температура сорок два, куда ты собрался его везти?! Капельницы круглые сутки! Антибиотики! Не бери грех на душу. Дай ему умереть спокойно. Я хотел сказать – пару дней отлежаться, – тут же поправил себя Михалыч под моим стекленеющим взглядом. – Пусть хоть чуть-чуть оклемается. Поехали, Паш, ко мне. Завтра я тебя сам сюда привезу. Поехали. Я постоял у дверей реанимации, посмотрел на бледное до синевы, осунувшееся лицо, крохотные капельки пота на висках и над верхней губой, вздохнул и поплелся за разумным Шведовым. Два дня прошли без изменений. Когда я не был на тренировках, я околачивался в больнице. Врачи ругались, сердились, потом смирились и перестали обращать на меня внимание. На третий день Димка открыл глаза. Серые. Безжизненные. Он даже не узнал меня. – Иногда мне хочется тебя просто убить, – прошептал я в отчаянии, склоняясь над его ухом. Дима Мне снится, что я опять в том клубе, где впервые увидел тебя. Сегодня мы там только вдвоем. Полумрак, сцена в мерцающем свете прожекторов, снежных сугробах, кристаллах льда, торчащих сталактитовыми горстями там и тут. Ты двигаешься с ленивой грацией сильного зверя. Мышцы упруго перекатываются при ходьбе. Красивый. Опасный. Хищный. Ближе, ближе. Скрестив ноги, съезжаю по пилону вниз головой, и мое лицо оказывается на уровне твоего лица. Я смотрю на твои губы, на наливающиеся чувственной темнотой глаза. Ты что-то зло говоришь, ты за что-то ругаешь меня. Я вижу твою руку, сжатую в кулак; я думаю, что сейчас ты меня ударишь, только, наверное, не в нос, а в челюсть. Ты резко выбрасываешь руку вперед. Зажмуриваюсь, понимая, что заслужил. Но удара не следует, твоя ладонь скользит по моему хвосту, собирает волосы в горсть и отпускает. Я все еще боюсь открыть глаза. Я слышу твой голос: «Иногда мне хочется тебя убить», – твое дыхание обжигает мне ухо. Ты отворачиваешься и уходишь. Чуть не сломав себе шею, еле успеваю затормозить, съезжая вниз. Ты уходишь, а я плетусь за тобой. Наверное, я мазохист. Мы идем по бескрайней, заснеженной равнине. Ты впереди, босой, в рваных белых джинсах, в которых тогда был в клубе, с голым загорелым торсом, и тебе почему-то совсем не холодно. Я никак не могу тебя догнать, мне холодно, я спотыкаюсь, падаю, ползу. Я знаю, что если догоню, то спасусь. Я некрасивая, клыкастая белка из «Ледникового периода», но мне очень надо до тебя дойти. Я тебе не нравлюсь, но на сотни верст нет ни одного живого существа; если ты меня не возьмешь на руки, я просто замерзну и умру. Пожалуйста, согрей меня. Я замерзаю. Пожалуйста, забери меня отсюда. Паша – Михалыч, я заберу его домой. – Ты чокнулся?! Какого хрена?!! Он! Тебе! Нужен! Дома?!! Что ты с ним там будешь делать?! Что у тебя есть такого, чего нет в специально оборудованной больнице? Паша, не сходи сума! У тебя тренировки по 8 часов. Ты боксер, а не сиделка. – Тренироваться я могу и у себя. У меня есть пустая комната, притащим маты и тренажеры со склада. Уколы я ставить умею, в Димкину вену уж как-нибудь попаду. – У него температура не сбивается! Даже если и отдадут, он у тебя просто окочурится! Понимаешь? Ты боксер! Димке врач нужен!!! Двадцать четыре часа в сутки!!! Паш, это гониво. Все, собирай свою задницу, поехали домой. Не хочу слышать эти бредни. Жду в машине. «Наверное, Шведов прав, шансов, что я смогу обеспечить Димке уход лучше, чем в больнице, никаких», – думал я, заходя в кабинет главврача. «Никаких – это значит очень мало», – понимал я, уже подписывая заявление о том, что забираю больного Воронцова Дмитрия Сергеевича под свою ответственность, дабы поместить в частную клинику. Претензий к медицинскому персоналу не имею. В клинику обязуюсь доставить самостоятельно. От транспорта больницы отказываюсь добровольно. И еще какие-то не значащие для меня ничего формуляры. Взял выписку о состоянии здоровья, анализы и рекомендации. Зашел в реанимацию, поднял на руки невесомое пышущее жаром тело, пошел к выходу. Что-то говорил сопровождающий меня врач. Что-то пытался спрашивать. А я торопился на воздух, из этого пропахшего лекарствами и хлоркой помещения, в котором невыносимо болела голова, наступала апатия и витало чувство безысходности. У Шведова стало такое лицо... когда он увидел меня с Димкой на руках, да еще и в сопровождении врача, словно я, по меньшей мере, мумию фараона из гробницы вытащил на законных основаниях. Прижимая Димку к груди, я думал о своих так рано оставивших меня родителях, о Лене. О жизни – обычной и однообразной до появления в ней этого нестандартного, неординарного, непоседливого и непредсказуемого субъекта, раскрасившего будни такими яркими красками, каких не встретишь ни в одной радуге. О том, как с ним забавно и весело. О том, что он вкусно готовит, о том, что где-то у него есть родители и еще о том, что практически нечего о нем не знаю. – По-моему, у вас уже входит в привычку появляться с этим парнем на руках, – встретил меня с улыбкой Андрей, но увидев, в каком я состоянии, стушевался и поспешил вызвать лифт. Пока мы поднимались, Михалыч молча стоял рядом, перебирая ключи, морщил лоб и о чем-то сосредоточенно размышлял. Матеря на чем свет стоит все мои три двери, мы наконец-то попали в квартиру. Я аккуратно опустил парня с рук. Димка был горячий. Такой горячий, что на нем можно было плавить шоколад. Но бескровные губы, волосы, грязными сосульками спадающие вдоль лица, восковая бледность и еще не до конца сошедший синяк создавали полную иллюзию, что на диване лежит криминальный труп, который мы спиздили из мертвецкой, а не живой человек. Хрипы и стоны, вырывающиеся из рвано поднимающейся грудной клетки, говорили об обратном. Человек ни в какую не хотел шевелиться. Не открывал глаза и никак не реагировал, когда его звали по имени. Человек был в полной и глобальной отключке. – Паш, давай вызовем «скорую» и пусть они его забирают, – в очередной раз попробовал вразумить меня Михалыч. – Забирают, возятся, лечат. Послушай, как он дышит. Чего ты добиваешься? У него просто мотор не выдержит, и он сдохнет. Тут, у тебя. В твоей новой квартире. На новеньком диванчике. Тебе это надо?! Где телефон? Я пошел звонить в «скорую». – Подожди. Там в выписке есть названия препаратов, что ему кололи. Пожалуйста, привези это из аптеки. И штатив для системы. И чего-нибудь пожрать, – сказал я, включая плазму и выходя сразу в интернет. За двое суток я много чего узнал о пневмонии и даже то, что от нее до сих пор умирают. Исходя из того, что спасение утопающих – в руках самих утопающих, сейчас я просто собирался расширить свой багаж знаний и выработать стратегию по спасению своей жизни от скучных серых будней путем приобретения практики… по лечению больных в тяжелой стадии воспаления легких на примере одного не успевшего от меня спрятаться мальца. Да, я махровый эгоист. А кто меня, сироту, за это осудит?! Пока Шведов ездил за лекарствами, я поставил вариться купленную мной еще вчера домашнюю курочку и принялся разводить в большой чашке уксус. Помимо антибиотиков, которыми я собирался нещадно колоть подопытного, я также решил не пренебрегать и народными средствами – такими, как снимание жара опусканием тела в ледяную воду и натирание того же тела слабым раствором уксуса. Раздев Димку до трусов, я принялся священнодействовать, моча губку и протирая подрагивающую тушку. – Так и знал, что тебя ни на минуту нельзя одного оставить. Не успел отвернуться, ты уже из пацана шашлык готовишь, – начал ворчать появившийся в дверях Михалыч, поводя носом. – Ты там смотри, не передержи, а то жесткий будет. Не угрызешь. – Я тебя тоже люблю! – обрадовался я ему. – Что купил? Тащи сюда. Щас мы его колоть будем. Михалыч только обреченно вздохнул. Натерев Димку уксусом и нашпиговав под завязку антибиотиками, пощупав пульс и убедившись, что он дышит, мы пошли на кухню. – Ты бульончик ему варишь, а кормить как собираешься? – поинтересовался Мих, макая суши, которые он притащил нам на пожрать, в соус. – Не решил еще. Ложкой, наверное. – А я думал, пипеткой или изо рта в рот. Я пнул Шведова под столом. Он заржал. – Зря ты, Пашка, меня лупишь. От такого твой Димка враз очнулся бы и тут же опять в канализацию упрыгал или утопился бы в ледяной воде, что ты ему приготовил. У него пневмония, а ты его дальше простужать собрался. До летального исхода, по-видимому. Ты хоть время засеки, сколько он проживет после твоих процедур. Я кивнул, закатывая рукава и не по-доброму глядя на друга. – Я там большие шприцы купил, – сообщил он, отступая к выходу, – это на тему, из чего кормить. – Не понял. Ты мне предлагаешь его бульонными инъекциями уморить, если он после ванной выживет? – Да ну тебя. На связи. И, Паш, – он стал серьезным, – не переборщи с препаратами. Интоксикацию он вряд ли переживет, – Шведов обнял, похлопал по спине. – Держись. Мих ушел. Мы остались вдвоем. Я… и моя забава. Снял рубашку с себя. Стянул боксеры с него. Осторожно взял на руки и пошел в ванную. Если бы он не был таким неживым, наверное, смотрелось бы все очень эротично, а так… Он был горячий и без сознания, а мне было очень страшно.