Не губите алоглазого короля

      Пожалуй, душ, кровать, самая дешевая и низкокачественная алкогольная бурда с хорошей книгой — залог хорошо успокоенного и расслабленного эго. В эти приторные моменты надоедливые и выедающие все живое мысли прекращали наводить бурю эмоций и тягостных размышлений. Разумеется, не без своей кислинки. Скорее всего, тот последний разговор с Райнером никак не мог выйти из головы. Само его поведение вызвало кучу вопросов и предположений. Я не могла понять, почему его «комплекс жертвы» вгонял меня в смятение уже несколько дней подряд? Может, я на его счет жутко нафантазировала, но общий контур его мотивов так же был очерчен вокруг моих. Небрежно, грубо, черномазо.       Я не видела Райнера уже несколько дней. То ли обстоятельства ловко подкладывали кирпичи под ноги, то ли я сама не хотела его встретить снова. Место в душе, где был прикреплен недавно оторванный трос, еще болело. Мне предстояло еще много чего обдумать, прочистить голову и как-то привести себя в чувство.       Я вздохнула и потерла виски. Голова все гудела от напряжения, ничего совершенно не делалось с энтузиазмом, ровно как и без него. Даже буквы прыгали перед глазами, как в игре классики, отказываясь складываться в слова и цепляться ими же в предложения и текст. Обидно же, когда привлекающая вещь затягивает, но твое самочувствие берет вверх, словно одергивает тебя от витрины, как строгий родитель. Уйти и больше не вернуться. Если я брошу эту книгу, я же к ней не вернусь. Я вечно находила всякие отговорки, ссылалась на дела, чтобы не открыть заложенную страницу и не начать читать. Какие могли быть дела у человека, который тратил свои годы на безмолвную пустоту посреди комнаты и на забитые посиделки у экстравертных знакомых?       Сон ни в одном глазу, книга сопротивлялась читаться, шесть часов утра, делать вовсе нечего. Раннее утро время от времени украдкой щекотало неспящих. Вернуться к своим вопросам было бы роковой ошибкой, но от себя не спрячешься. Уж лучше бы я вязала или плела что-нибудь.       Да, плести нитями разума какие-нибудь незамысловатые узоры мыслей, связывать их в одно единое в салфетке жизни. Да, именно жизни. Жить — значит размышлять, как трудно существовать на свете и как хочется чего-то такого, чего так не хватает. Думать, конечно, лучше, если что-то есть в голове. А прелесть пустой головы заключается в отсутствии жизни. Вроде голова есть, мозги есть, но они совсем недалекие, и тебе все равно, как ты живешь, зачем ты живешь. Просто пустая оболочка, которая делает постоянные алгоритмические действия каждый день. А вообще, ночные всплески — поистине хороший повод начать вывязывать ту самую салфетку. Но это не то, совершенно не то, что мне сейчас было нужно.       Вот и трос оборвался. Отрочество бесконечно кровоточит от разрыва от моего счастливого семейства, которое будет приходить ко мне в кошмарах еще несколько лет подряд. И я всё такой же подросток, который жалеет только себя. И зачем я выслушивала весь этот словесный понос Райнера? Для чего? Только голова болит, да странное чувство стыда пощипывает ранку.        Я всегда думала: ну вот же я, гиперопекаюсь и не могу ни встать, ни самостоятельно! И опять же, вон, телефон разорвался не от Конни, а от мамы. Тысячу раз обвинила меня в игноре с ее излюбленным «вон, дорвалась, девка!»       И как тут после этого вникать в чужие проблемы? Это как минимум было неинтересно. То ли дело я…Эх, Бертольда, Бертольда, какая ж ты дуреха.       Я лелеяла свою кровавую рану и зализывала ядом, делая только хуже. Я не была никогда хорошим психологом, но я видела людей, подобных мне, прям сразу. Это я увидела Райнера и поняла, как же это было противно со стороны. Но мне до сих пор было трудно освободиться от этих оков.       Он зализывал свои раны напускной бравадой и ненавистью, циничностью и плохим юмором, я же — безразличием до моей внутренней революции. Теперь же мой яд был отравлен переосмыслением и ртутной паранойей.       Да и зачем мне о нем думать? Я его знать ведь не знаю.       Хорошо всё же, что я его больше не видела. Да и остальных — тоже. Я не могла наполнять народ односторонним весельем, если я сама была внутри пустее обычного. Чего греха таить? Я все это время ненарочно молчала и испытывала страх перед прочими разговорами, почему я такая тускло-вареная. Вдруг бы меня не поняли? И не узнали бы.       Моя пустота все время пела, что неплохо было бы найти вдруг своё «понимаю», а дальше как карта ляжет. Искала потерянное «вдруг» и доверие для первого шага. Тогда я искала поддержки в других людях, цеплялась за совершенно не нужных мне друзей и знакомых, но с пересмотром своих ошибок осознала, что лучшая поддержка — это я сама.       Боже, ну тогда почему мне хотелось остаться в его машине и еще поболтать?       Капризы беспрестанно упрекали меня и требовали найти Райнера. Я размыто осознавала, о чем я могла бы с ним поговорить в следующий раз, если судьба нас снова экстренно сведет в такой тесной компании. Но раз я просилась, нуждалась, выла об этом, значит, это было невыносимо необходимо.       Я лениво перевернулась на другой бок, положив книгу на тумбочку. Сны приходят сами, только жди. Спи, Бертольда, иначе трудно. Или как там? Берта. Твердые согласные будто ударялись об асфальт острыми льдинками и разлетались по воздуху осколками, оставляя за собой красивое северное послезвучие разбитого зимнего стекла.       Берта.       Вибрация телефона вывела меня из себя. Сохраняя последние остатки спокойствия, я выхватила телефон из подставки, которая упала с тумбочки из-за резкого движения, и, не смотря на дисплей, нажала на переливчатую кнопку «Ответить»:       — Алло.       — Йах-ху, Бетти! — Необузданная сила Конни источать энергию изо всех щелей уже просачивалась через сложную телефонную сеть. Кто бы мог подумать. — Звучишь сонно.       — Спрингер, я тебе подарю часы, вот правда, — отшутилась я, стараясь не накричать на несчастного позитивиста.       — Ага, — он зачавкал чем-то съестным, — я фхоте-ел уфнать, ках ты тфам.       — Более-менее, спасибо, — наврала я. — Температура спала, уже хорошо чувствую себя. Не стоит так переживать.       Чтобы не получить дозу наставлений, что жизнь прекрасна и не существует причин унывать, я сочинила сказку про болезнь. Иногда помогало, если получалось притвориться больной и не слишком переигрывать. Я бы не стала давить на пустую жалость лишний раз, и так ее к себе самой хватало.       — Нфу офкей, — он проглотил еду, — а ты бы не хотела с нами сходить пробздеться?       — Проб… что?       — Учи английский, недотёпа! Прогуляться предложил!       Я нахмурилась и прикинула, кто собирался на прогулку, зачем и сколько их было. Если это очередное нашествие в неэтичный «Бургер Кинг», то я точно пас. Я не решалась задать этот вопрос напрямую. Как правило, люди сами выкладывают все свои планы.       — Посмотрим на мое самочувствие.       — Мы с парочкой челиков идем растягивать курдюки в «Бургер Кинг», так как у многих финансы поют романсы, да и вообще они хронические трезвенники.       — Знаешь, даже не могу предположить, что хуже. — Я покачала головой, будто Конни стоял передо мной. — Если вдруг соберусь, сразу дам тебе знать.       На самом деле, мне было крайне неловко отказывать человеку, который, по сути своей, ничего мне не сделал. Конни хотел как лучше, но получалось как всегда: монотонно плохо и раздраженно. Он был замечательным другом, просто по пути к его новым геройским приключениям завалялась в харчках я. А он, миротворец, не мог просто так меня оставить глотать пыль, поднявшуюся от проходящих кавалькад.       Но это обжигающее холодом молчание смешивалось со скребущими помехами связи, испытывая мое ожидание на прочность.       — Я понял, ты не хочешь. Может, пойдем встретимся в кафе одни? — весело выпалил он на одном дыхании. — Ну правда, я так давно не видел твою исхудалую моську, Бертольда ты моя незабвенная!       Да, мне это было нужно без колебаний. Мне было бы приятно встретиться с ним и послушать его. Послушать не просто для отвлечений, а вслушаться в его слова. Между словами есть свои ключи, отворяющие двери в настоящий внутренний мир без прикрас. Мне еще предстоит научиться слушать, а не просто слышать фоновые россказни. С чего бы вдруг так все выстроилось... С чего бы вдруг мое стремление так переливалось в непонятных лучах, вырвавшихся сквозь темноту из ниоткуда, и просилось выпустить его отсюда, из той проклятой душевной клетки?       — Да.       — Жду тебя на нашем месте в девять утра. Не опаздывай!       Я что-то пробурчала несуразное в ответ и нажала на сброс. Уснуть теперь уж точно не получится, и я пошла готовить завтрак из остатков продуктов. Лишь бы не отравиться.

***

      — Я же просил. — Улыбка простиралась от уха до уха: Конни привык, что многие его друзья опаздывали.       Я демонстративно покачала головой, как бы сетуя, и присела за стол, сжимаясь и съеживаясь от каждого окружающего меня голоса. Так много людей собралось на завтрак. Чего же им дома не готовилось? Патриархальные холостяки были готовы без колебаний потратить пару долларов на гадость, сделанную с огромной ненавистью к поедающим; озадаченные бизнес-леди вбивали в себя разогретые наспех легкие салатики, запивая разбодяженным соком, и нервно поглядывали на часы. После добровольного домашнего ареста утренние кафе казались для меня уничтожительными. Столько ненужных слов, столько ненужных людей, столько ненужных судеб, столько ненужных вдохов и выходов, и все в одном месте. Я билась об заклад, что это такая неудачная шутка выстрелила в первый день моего шага к социализации.       — Если тут можно курить, будет здорово.       Я не курила за все время своего затворничества, поэтому чувствовала себя катастрофически разбитой. Казалось, что это такой незначительный пустяк. Маленькой девочкой я удивлялась, как многие взрослые не могут бросить вредные привычки: пить, курить, ругаться, ненавидеть, избегать трудностей, жалеть себя. Только эта маленькая девочка не понимала, что она тоже вырастет и будет идти ко дну этих привычек, периодически всплывая, чтобы увидеть, как восходит солнце, и чувствовать тепло лучей, режущих холодную плоть рукой, оледеневшей от воды.       Я поймала официантку вежливым приветствием и попросила пачку сигарет и дешевую зажигалку. Девушка отрицательно покачала головой. Я раздосадовано фыркнула и заказала сравнительно недорогое пиво, какое было.       — Тебе нельзя постоянно экономить. Найди работу на лето, тебе же виза позволяет, — удивился он и вопросительно вздернул бровь.       — Никак. Я могу подрабатывать на кампусе. Работать вне кампуса в течение первого года обучения низ-зя. Так что пока поживу на кое-какие копейки, присылаемые семьей.       — Но все равно, ведь так нельзя! Ты покупаешь просроченные продукты, потому что они дешевые, закупаешься одеждой из секонд-хенда, которой только можно полы мыть! Ты не хочешь снять квартиру и уехать их этого гадюшника. Ты вся худая! Вон, глянь на Сашу: она ест за троих, да еще и у других подъедает. Хоть тебя приюти и саму корми. Бетти, тебе там будет очень тяжело, когда начнешь учиться. Это летом общежитие полупустое, потом, знаешь, какой наплыв будет! А ты, как я помню, не очень любишь многолюдность. Я понимаю, что твоя жизнь чужака из другой страны здесь заметно усложняется, но так нельзя.       Я лишь пожала плечами и оставила его тираду без ответа, чтобы не вышла перепалка из-за такого впечатлительного замечания. Мое утро не предполагало никаких стычек из-за глупостей. Для него экономия была невообразимой вещью, чуть ли не мифом, который существовал только где-то в параллельной вселенной и уж точно не касался его окружения. Может, руральная Германия вообще из другого мира? Если да, то почему не написали об этом какую-нибудь фантастичную книжонку? Этим Конни и займется, наслушавшись моих историй.       — У меня нет денег, чтобы снимать ее. Мне домашние присылают деньги только на питание. Они и так жалуются, что учеба дорогая, а ты про квартиру.       Конни многозначительно поскреб подбородок и посмотрел в окно, сосредоточенно подыскивая слова для ответа. Он смешно надулся и еле слышно вздохнул, пытаясь оспорить и, по своему обыкновению, подтолкнуть меня к решению этой проблемы. Для меня жизнь в общежитии не была внушающей страх заморочкой. Это же намного лучше, чем ночевать на автобусной остановке или еще в каких-то местах такого рода. Тогда чего попусту волноваться?       Все варианты с жильем пахли горелым. Более-менее позволительные по карману комнаты находились вне города. Отсутствие цивилизации, дорогой проезд, вымирающие магазины отбили все желание соглашаться на худо-бедные условия. В городе любили выставлять съем в три-четыре раза дороже среднего, тем самым надеясь на безысходных клиентов. Если бы они знали, сколько денег они потеряли из-за глупой погони за высокими ценами.       — Слушай, — начал он, смотря мне в глаза, — может, переедешь ко мне? Ничего такого, просто мне тебя жаль. Просто представь, как будет в общаге шумно. Зная тебя, ты всех об дверь переебешь, вот правда!       — Меня не стоит жалеть, — разозлилась я, — со мной все хорошо.       Чтобы снять нарастающее напряжение в уютной солнечной атмосфере, тот лишь только сдержался и никак не прокомментировал мой отказ. Конни показал своей фирменной улыбкой, что он ни в коем случае не обижался. Я сама почувствовала себя виноватой перед ним. Почему вдруг я решила загладить вину, которой на самом деле и не было?       — Прости меня. — Я через столик потянулась к нему и по-дружески похлопала по плечу. Конни глухо озадачился. Я на его месте тоже бы удивилась. — Иногда ты слишком много волнуешься не по делу. У меня все хорошо, уж поверь мне. Я лучше знаю, как у меня обстоят дела, никаких проблем, чувак. Я рада, что ты у меня есть, пусть даже в некоторых моментах я груба или, наоборот, заторможена и без вести пропадаю в недрах своей комнаты. Мир?       Он улыбнулся сквозь смущение и накрыл мою руку своей, энергично похлопав по ней с неким одобрением в жесте.       — Я вот тут хотел бы тебя спросить кое о чем. — Конни нагнулся корпусом ко мне и посмотрел в мои глаза еще более пристально, чем обычно. — Только честно, прошу тебя.       — А?       — Той ночью... Когда ты и Райнер не пришли на вечеринку... Все-таки... Почему не пришли? — хитро улыбнулся и засмеялся он глазами-щелочками — Может, про машину вы приукрасили?       Я скривила губы в безмолвном раздражении. Абсолютно взбешена, но сохранила невозмутимость. Самое мерзкое предположение из всех возможных. Конни за эти два месяца успел меня свести со всеми знакомыми и не очень парнями, чтобы как-то, по его скромному мнению, сделать меня более «растормошенной, а то как рыба дохлая». Мой друг не переставал вставать на те же грабли, только в каске.       — Нет, я же тебе объясняла. Хотя ты сам виноват, что у тебя планы меняются с космической скоростью.       — Но я не виноват, что ты забыла телефон! — задорно захихикал он и поправил покосившиеся от встряски бурного веселья очки. — Я не мог дозвониться до тебя, вот и решил собрать парочку знакомых и попробовать тебе засунуть хорошего паренька.       От ошеломительного объяснения меня передернуло, а агонирующее воспитание кое-как сдерживало меня в цепких руках, чтобы я не надавала ему по лицу. Его поступки были сумбурны и глупы из-за его одержимой идеи найти мне парня. А у него всегда был плохой вкус на пассии, что я еще могу сказать. Но все же желание стукнуть его оставалось в силах и никак не сходило на нет.       — Засунул-то засунул, но уже мы не виделись с ним долгое время…       — Ну да-а-а, у него бывают такие заскоки на киски. Он обычно повстречается, повстречается, потом тосковать начинает.       Я нагло притворилась, что сватовство Конни пошло на ура. Все-таки я догадывалась, что эта парочка заговорщиков как-то связана с миссией «Развеселить Бертольду за ночь». Зачем Райнеру вообще было нужно сочинять тогда про единственное наличие у него машины и так далее? Но он обещал, что не тронет меня, и, как ни странно, сдержал свое слово. Да и той ночью все стало другим: вся моя жизнь словно перекроилась на другую модель изделия, словно маску в театре переодела. Будто от старой жизни избавляться не хотелось, и кто-то решил ее изменить, чтобы обновить и слегка освежить ее.       Конни подмигнул и начал насвистывать мотивчик, играющий в заведении.       До подозрительности тишина растворялась в воздухе, обволакивая каждый голос, стук столовых приборов об тарелку, иные звуки, и раздавливала своей мертвой хваткой. Никогда не бывало так спокойно просто так.       Я потерла глаза и оглядела рядом пустующий столик. Солнце только-только начало разбивать купол темноты и нетерпеливо проникать через жалюзи. Полоски света перепрыгивали через тени, несясь по всему столику и теряя очерченный контур с каждым пройденным дюймом.       Невольно вспоминались размытые неоновые свечения, которые раскрасили Райнера и дым тех самых треклятых сигарет, закрепляющий каждое неоспоримое слово за ним. Эти глупые воспоминания вкрапились в каждую частичку меня самой. Я была одержима ими. Уже как-то было грешно избегать сущей правды, но я была одержима Райнером Брауном. Почему я хотела ему открыть глаза и помочь вырваться из рук выращенного своими же страхами и страданиями «комплекса жертвы»? Почему мне хотелось убедиться с его помощью, что я что-то могу. Если сама не умею управлять своей жизнью, то чужой же смогу. Ага, щас прям.       Я до сих пор помнила тот кисло-сладкий вкус кофе и печенья. Как же я ненавидела финский кофе за неожиданно фальшивую вкусовую игру на языке. Как же я ненавидела печенья за их крошки на растекшейся помаде. Кололись же тогда жутко.       Животная притягательность и грубая натуралистичность наряду с незаживающими рваными кровавыми ранами жгли фейерверки и багровели искрами на небе, стекали по бескрайности небосвода и не оставляли ни следа. Цвет алее глаз его. А внизу огонь, много безобразного и голодного огня, который с каждым криком ночных птиц становился больше. Я никогда не была в огне.       — Ваше пиво, — баритон вытянул мое полуобуглившееся тело из пожара, и звук ставящегося на стол стакана залечил мои ожоги. А разве не официантка меня обслуживала? Я развернулась к человеку, и пожар продолжил поедать мясо до костей с нарастающим пламенем. Оцепенение не позволило сопротивляться и даже кричать. Вот уже я сгорела дотла.       — Ну привет, Берта, — протараторил Райнер и обнял поднос, облокотившись на наш с Конни столик. — Я уж думал, что ты сдохла.       Я открыла рот, а из него — ни звука. Он, тот самый он, о котором я думала все эти одинокие дни во тьме комнаты с дребезжащей лампочкой вполнакала, стоял передо мной в официантской форме с неизменной тонкой ухмылкой и ждал. Ждал, черт такой, моей реакции. Мой немой провал перекрылся ярым салютованием Конни:       — О, Рэй, привет! Я даже и не думал, что сегодня твоя смена... — стал подыскивать слова тот и переключился тут же на меня, выдавливая наигранную улыбку от неожиданной встречи.       Да что же ты врал. Врал и нисколько не краснел. С чего бы вдруг тебе, Конни, меня было вытаскивать в срочном порядке? Черта с два!       В минуты оглушительного затмения, скрывающего весь мир в свою черную плотную мантию, выбора нет — или ты, или тебя. Он снова был в поле зрения.       — Ну ты и мудак, Спрингер! — Слезливый голос укорил Конни, и я резко сорвалась с места, не оборачиваясь.       Ударными группами сердцебиение ускорялось и вымучивало нервный кашель из груди. Вслед бросался упрек за неоплаченное пиво. Не было никакого весомого смысла возвращаться назад, потому что моя следующая дорога в никуда не имела возвратного пути.       Я разбила попытки не бояться быть храбрее, опустила руки при неожиданных обстоятельствах, доказала самой себе, подтверждая слова родителей, что я ни черта не могла контролировать свою жизнь сама. Я боялась быть неподготовленной к разговору, растерять нужные слова, подобрать не те ключи к людям, не нащупать тему.       Как же было проще, гораздо проще. Мое отношение к людям было не сложнее ямы с цветами: заросла я сорняками от лишних контактов, где-то покачалась от ветров слов, где-то кольнула шипами. Но сорняки вредят цветам, а сами растения срываются ветрами. Зато шипы оберегают, никто тебя не вырвет из земли, не выбросит на асфальт и не затопчет толпой подошвами ненужности среди перелетного шепота и смеха. Неплохо было бы расти в горшочке у тех хозяев, которые тебя любят. Главное, чтобы горшок не стеснял моего раздольного роста корней.       Еще не настало время для встречи с Райнером. Уж точно не в такой ситуации.       Неожиданное место, неожиданная минута, кругом подстерегала безобманная реальность. Еще меня удивлял тот факт, что он работал официантом. Судя по моему опыту, хамовитости у американских официантов сколько хочешь, хоть бесплатно раздавай с какой-нибудь игрушкой, которая будет посимпатичнее безделушек из «Макдональдса». Вот что значит уметь переключиться с улыбочки на оскал — работал же в общественном месте. До уродски мило.       Что ты сделал со мной, Райнер Браун?

***

      Я пролежала весь остаток дня в кровати, пытаясь вздремнуть часок-другой. Пару раз сопела в своем логове, но снова просыпалась и металась туда-сюда по комнате, чтобы как-то проветриться. До сего вечера у меня не вышло справиться со стальной тревогой; только паранойя пустилась в веселый пляс.       Боги, я выставила себя в плохом свете, обидела Конни и сломалась уже в который раз. Почему настолько стыдно?       Время шло очень медленно, оно растягивалось в какую-то эластичную массу, обволакивающую меня с ног, как сваренная смола. До головы, слава богам, не дошла, еще ютилась в районе шеи. Еще чуть-чуть, и я в ней застыну. Поразительно, как я вообще докарабкалась до вечера со слипшимися от вязкого полимера ногами. Это, конечно, не моя победа; это — последнее поощрение сжалившегося времени. Спасибо за такой ценный подарок, осталось дождаться морящей усталости, чтобы уснуть и больше не проснуться.       Лампочка горела тускло и иногда переклинивала, порядком раздражая своим прыгающим светом. Неужто ли дементоры пожаловали на ужин, чтобы поздороваться со мной? Но в моем теле все радости повесились, выпили цианистый калий, вскрыли вены, а живые ушли танцевать на гробах своих сестер.       Вибрация телефона снова заставила все вокруг замолкнуть, даже противное потрескивание цоколя одержимой лампочки. Я решила снова не брать телефон, чтобы не навредить самой себе. Уже достаточно новых синяков на чуть позеленевшей от старых коже.       Не замолкал и телефон. Он вновь и вновь начинал теребить меня, испытывать мою силу воли, смеяться своим рингтоном и просто подтрунивал. Я прекрасно догадывалась, кем был надоедливый абонент. Я не хотела из-за мимолетной злости лишиться последнего друга, он же был и первым.       Надеюсь, этот маленький шаг сможет подтолкнуть меня дальше преодолевать все накопившиеся неприятности. Ничто с первого раза не получается идеально, правда? Почему бы вновь не попробовать? Всегда давай второй шанс. И третий - для профилактики.       Я пришла в себя и заметила телефон у уха только после собственного зачерствелого и потрескавшегося «Алло».       — Ну, это, — запинка, — привет. Это я, Райнер. Может, наверное, еще помнишь, кто такой. Наверное, не настолько тупая.       Глаза вытаращились до боли во лбу, а язык отказался двигаться, чтобы просто поздороваться, сказать, что я чуть ли с ума не сходила, или просто послать его к черту. Для начала разминка — приветствие.       — Ну привет, Рэй.       — Блять, ну не зови меня так!       — Ну да, из тебя лучик* так себе.       — Да еб твою мать, харош уже!       — Ну окей, не буду. Чего хотел?       Сердце отстукивало глухие удары по паркету-груди и просило выпустить его отсюда. Я не знала, как помочь ему. А хотелось.       А кому — ему?       — Ну что, ведьма, не хочешь заплатить за пиво? — Он смеялся, и связь трещала от громкости его неудержимого хохота. — Остынь, дамочка, я просто хотел узнать, чего ты вдруг так поспешила удалиться, когда увидела меня. Ну и деньги с тебя содрать.       — Вспомнила о делах.       На самом деле тут имелось в виду «Катись в ад со своим дружком».       Чертов Конни. Всегда давал мой телефон каждому встречному-поперечному и радовался до невозможности, даже хуже ничего не понимающего ребенка. Наверное, когда чиркал на листочке мой телефон для Райнера, расспрашивал про тот переебавший до нервного тика вечер, и едко пошучивал про любовные утехи на заднем сидении.       — Ага, и поэтому обозвала Спрингера мудаком и не заплатила.       — Я схожу с ума, — нисколько не приукрасила я и улыбнулась одним уголком губ, — поэтому иногда получается так, что не могу контролировать свои поступки. Вот и все.       Я буквально выдохнула последнюю фразу и набрала воздух в легкие.       — Вроде удачно выкрутилась, — выплюнул слова он с артистичным хмыком. — Тогда тебе место в дурдоме, а не среди нормальных людей.       — Это ты-то нормальный человек? Шутишь так, что ли?       Тишина снова наматывала телефонные провода на свой палец, оставляя меня более озадаченной и гадая, что он собирается там брякнуть. Но почему бы не продолжить свою игру самой?       — И все, что ты хотел узнать?       — Так, короче, Берта, — тянулось громогласное «э-э» в поиске решительности, — ты там, как это, не хочешь пойти со мной в бар? А то опять пропадешь, и буду снова думать, что ты там приказала долго жить.       Я залилась хохотом и представила его лицо. Спасибо высшим силам, что я не видела выражение его физиономии на этих словах. Чего только стоили его растянутые предложения, несуразные междометия, обеднелый лексикон и задумчивое пыхтение. Восхитительно для начала, а главное — по делу, хоть и с излишеством.       — Только, — смех опять перебил мою речь и заставил моего собеседника прорычать от реакции, — только не говори, что прямо сейчас.       Молодчина, Конни! И сам таким образом извинился, и меня обрадовал настойчивостью Райнера. Знал же этот черт, как меня вытянуть из перманентной хандры.       — Прямо сейчас.       Вы только посмотрите, кто тут у нас был готов приехать прямо сейчас. Даже, несчастный, говорил с запинками и не плевался ядом. Неужели он успел закончиться к концу дня? Неужели Конни дал ему несколько ценных указаний? Что ему от меня было нужно?       — Тебя там подносом ударили, Браун? — уколола я его отчитывающим тоном и избежала прямого ответа на вопрос. Пусть вытягивает его сам, раз ему это надо. Чисто ради эксперимента понаблюдаю.       — Ой, больно ты мне уж нужна. Мне просто скучно, а у всех свои дела. Доставал всех подряд — все такие занятые, а выпить не с кем. Нет так нет, до свидания. Я все равно тебя вытяну, чтобы содрать мои деньги.       А вот и золотое бинго со всеми вытекающими. Неловкость маскировки и никакого прогресса.       — На самом деле, я не против послушать, почему вдруг судьба тебя закинула работать официантом, но было бы интересно, ведь ты пьяный такой болтун. Только...       Но тут он перебил меня:       — Мне плевать, че ты там хочешь. Потом встретимся, обговорим. Я знаю, где находится твоя общага. Собирайся. И деньги не забудь, а то утрамбую.       — Мистер, почему у вас так резко меняется мнение? Вы ли это?       Пошли короткие гудки. Интересный вечер намечается. Сверкать, сверкать, сверкать. Лишь бы раны не сверкали и не переливались на свету. Одолжение ли? Весьма провокационный вопрос.       Я бы дала голову на отсечение, что Райнер искал ответ на тот же вопрос, что и я.       Мы были так похожи, но мороз по моей коже ни разу не пробегал при пересечении наших взглядов.