Не губите алоглазого короля

      Обычный вечер пятницы, обычный бар на окраине мертвой Лаймы и вполне обычная атмосфера, пропитанная интимным шёпотом, весёлыми возгласами молодых людей и запахом дешевого пива. Вроде бы совершенно это естественно для темного времени суток. Вечер, музыкальное слово «пятница», бар, низкосортная бурда, которую откажется пить даже наибеднейший студент, — ординарный набор отдыха в злосчастных местах по типу этого. Добро пожаловать в мир отдыха прожженных капиталистическими обстоятельствами маргиналов.       Атмосфера прекрасного умиротворения обнимало каждого сидящего: людские дыхания со жгучим ароматом хмели перемешивались с печальными «The Cure»; звук стекла, стучащегося об барную стойку, аккомпанировал отяжелевшему от наших мечт Роберту; пьяные байки через каждый столик по-панибратски цеплялись друг за друга и сплетались в невидимую сеть, обвязывающую нас всех, показывая, что из этого круга мнимого доверия не вырваться. Из обрывков слов собирались стайками словосочетания, предложения, истории, и от этого было не деться. Они разлетались чайками по душному помещению, звонко ударяясь эхом об стены. Ну что за скука, если посмотреть на первый взгляд.       Это неимоверно скучно. Я видела одну и ту же картину во всех этих здешних барах. Наверное, это и есть жизнь в Америке немецких иммигрантов. Пора завязывать с этими местами и продолжать дальше путешествовать. Надеюсь, вне себя. Достаточно с этих лабиринтов разума, я пообещала себе идти по другому маршруту. И, очень надеялась, я буду в долгом и трудном пути с автостопами в пьяные ночи не одна.       — Еще кружку, а? — спросил меня любезно своим тягучим и терпким голосом Райнер, приторно растягивая междометие. — Пей, пока пьется.       Он беспардонно издевался надо мной своей интонацией и привычным смешком, чтобы остановить меня от сильного запоя. Думал, что я откажусь, если он будет отталкивать от себя своими усмешками, набравшими крутые обороты только в его представлении? Райнер глубоко ошибался на этот счет.       Я разглядывала его руки. Я не хотела смотреть в эти необычные глаза еще раз. Может я зря так? Кто знал, может, ему не особо нравилось, когда его припаивали ненасытным взором? Ненасытным в том смысле, что я ожидала от него чистого разговора по душам, то есть продолжение, куда уже входили кульминация и развязка. Тогда в машине он разговаривал со мной полубоком или смотрел на меня из-под нависших век. Уж точно ему были не по вкусу зрительные контакты. Его вообще что-нибудь привлекало, помимо бесконечного количества пива? То же самое он сказал бы обо мне.       Где-то пробегала из уст в уста незамысловатая теория, в правдивость которой я очень сомневалась. Если человек при прямом зрительном контакте с собеседником не отводит взгляд через шесть секунд, то он хочет либо секса, либо убийства. Отскоблим — а лучше оскопим — мужские фантазии и попытаемся подставить вместо людей M и N меня и Райнера. Вряд ли он станет беспокоиться о своей скорейшей кончине — я никак не тянула на обезумевшего маньяка, хотя с таким укладом жизни скоро возьмусь за топор и устрою резню по мотивам всех вместе взятых кинолент жанра ужасов. А вот от второго предположения он вряд ли откажется. Это была не моя паранойя, так оно и существовало в нашей жизни. Меня передернуло. Как же часто человеческую близость нагло и нескромно сексуализируют. Грустно как-то.       — Настроение плясало дальше, потому что я не пьянею. Почти, — пропела я и ощутила, как мои щеки начинали гореть со стыдливым жаром, а в груди разливалось приятное и убаюкивающее тепло. Внутренний мир бара размывался под градусом, равному алкогольному, и теперь я всматривалась в лицо Райнера и фокусировалась на его глазах. Мне было все равно, что этот черт подумает.       Алые-алые. Такие красивые, такие страшные, такие притягательные, такие отталкивающие, такие неповторимые, такие простые, такие живые, такие мертвые, такие настоящие, такие искусственные, такие горящие, такие потухшие, такие умные, такие ординарные. Среди всех этих противопоставлений без пары выделялось бесформенное одиночество. Казалось, что оно вместо зрачка сужается и расширяется. Если человек взбудоражен чем-то или кем-то, зрачки становятся больше, ровно как и потайное чувство глотающего все подряд одиночества.       Одиночество пока его не сжирало.       Райнер нахмурился и по своей привычке отбарабанил по столу под ритм ударных играющей песни. Морщины на лбу едва ли накладывались друг на друга и слегка расходились. От головокружения сам молодой человек бегал по кругу и размывался. Огни раскрашивали его, смешиваясь с мазками, которые были наброшены плоской кистью в его портрет. Картина, вошедшая в реальный мир, была выдумана мной? Картина, вошедшая в мою жизнь, должна была быть облита кислотой.       — Тебе противозаконно столько много пить, — говорил он и синхронно зажег сигарету. — Я больше тебе не закажу, уж не проси.       — Я пиво всосала с молоком матери.       — Ах, с двух сисек сразу.       А вот здесь я мечтала гениально промолчать, чтобы не съязвить. Уж жалко парня, не неинтересно его обижать. Я холодно кивнула ради поддержания имиджа прежней Бертольдой, некультурно добавив «ладно», и смотрела вокруг. Все такое яркое. Ослепляющие цвета ударяли в сетчатку и вызывали еще большее головокружение. Я зажмурилась от страшных вспышек ламп. Я плюнула на это дело, возвратилась к своей недопитой кружке, отхлебнула еще пива и многозначительно разглядывала толстостенный стакан. Все-таки бары могли подкладывать под руку незаметную тоску, и им это хорошо удавалось.       – Заливаешь горе? – спросил Райнер, параллельно заиграв с зажигалкой. Не стыдно ли ему было играть с двумя огнями?       – Нет, не думаю, – недовольно пробурчала я, флегматично рассматривая донышко.       – Ладно. Еще или я исполняю свое обещание?       – Нет, хватит. — Я покачала головой и выдавила жалкую пародию на улыбку. Лживая улыбка, мешавшая кричать об обуглившем меня пожаре.       «The Cure» никак не смели оставить меня равнодушной к их постоянно играющим композициям прямо здесь и сейчас. Я тихонько под нос подпевала «Lullaby», неполноценно мурлыкая со своим обделенным талантом — музыкальным слухом — и прищелкивала пальцами в такт, качаясь на просиженном стуле. Еще чуть-чуть, и упаду с этого сидения. Я была в музыке, как бы это ни звучало избито многими страстными меломанами. Эта музыка была во мне, оглушала мои проблемы и раздумья. Да, нельзя было о них забывать, но сейчас существовала только я и песня, причем любимая и такая мне дорогая. Сама группа поселилась в моем сердце с самого детства, а мелодии в нем порхали, порхали, порхали...       — Тебе нравится эта песня, что ли? — удивился Райнер, отсоединив нашу связь между мной и вокалом Роберта стеклянным отголоском стукнувшей об стол кружки. — Аж замурлыкала, как мартовская кошка.        — Да, — коротко отозвалась я, никак не останавливаясь пританцовывать на месте. Быть пьяной — слишком вредно для репутации, но слишком хорошо для хорошего настроения, которого так не хватало в эти суровые времена. — А что спрашиваешь?       Он лишь разомкнул губы в неожиданно нагрянувшей растерянности и напористо тянул междометия:       — А-а-ам... Ну-у-у... То есть... Мне тоже, — закончил он, прикрыв глаза и по-Чеширски улыбнувшись. — Мне нравится Роберт, да. А теперь сиди и дуй свое пиво дальше. Желательно молча. Только музыке мешаешь. Шедевр же!       Что за неповторимый всплеск немногословности вначале? Где рафинированные в своем молодечестве словесные выпады? Где та прыгающая манера вести разговор? А вот теперь уже исправился, молодец.       Он попытался повторно сгладить свою рассеянность другими словами, переводя зашедший в предвиденный мною тупик разговор в другое русло:       — Конни вообще тупой! И к-какого черта он тебя вообще тогда привел, а? — Он вздохнул и с опаской покосился на потолок. Убивать ему меня было жалко, а спать со мной противно будет, значилось. И эта новость не могла не радовать. — Или... ты сама захотела?       — Почему вдруг ты так думаешь? — Я уперлась локтями на стол и уже не стеснялась смотреть на него в упор. Никакой паники, он ни о чем не догадывался, лишь строил предположения. — Я иногда тоже думаю, почему тогда Конни послал именно тебя тогда вечером.       Черт, когда ты выпьешь, ты уже ничего не боишься в этой жизни. Зачем вообще человеку нужна психологическая помощь, когда всегда можно пропустить стаканчик-другой? Как же здорово перестать держать себя в эмоциональной узде. Я восставала из пепла. На этот раз я не сдамся, потому что я была верна своему принципу не возвращаться на дорогу назад, которой больше нет.       — Мне все равно плевать. Зато узнал, что ты не сдохла. Жаль же, что такая симпатичная куколка возьмет и окочурится.       Кто я? Куколка? По-моему, у этого человека существовали семь пятниц на одной неделе: впервые он открестился от меня, назвав стремной, а теперь вот как интересно сорвалось с языка. Он сам не походил на Кена и по внешности, и по канонному характеру. Нечего детям травмировать и так пошатанную этим миром психику.       Разве мертвые топятся в реках пива где-то на отшибе мира и смотрят в глаза, глупо улыбаясь? Тогда какой он внутри мертвец? Какое гнильцо у него внутри? И каким оно было до его смерти?       Все-таки про нашу первую встречу он ничего не сказал.       — Просто, ну, знаешь... — Я осеклась и не собиралась продолжать под напором старой Бертольды. Пошла к черту. Ведьма. — Знаешь, я все-таки хотела тебя встретить, чтобы поговорить. Все равно, как это бы произошло, уж поверь мне. Мне кажется, у нас есть что-то общее. Или было.       Я будто отрезвела на миг, позволив вечно бдящему здравомыслию прояснить мою только что произнесенную речь. Прикрыла ладонью рот и энергично потрясла головой, давая Райнеру знак, что это все вранье и мои слова не содержат ни капельки моих настоящих переживаний. И снова, и снова убегала от себя, по пути натыкаясь на те же грабли. Так-так, надо дышать глубже, расслабиться, возвратиться назад в точку отсчета и повторить. Либо надо повернуть время вспять, либо снова напиться и забыть то, что брякнула.       — Например? — Он отвел сигарету в сторону и подпер рукой голову. — Ты что вообще несешь?       Он ничего не заметил? Или сделал вид, что ничего не произошло? Что за пренебрежение? А может, оно и пошло на руку: пусть и дальше зорко сверлит потолок, а то еще что-нибудь поинтереснее сотворю. Убегу — едва ли, разобью кружку, потому что она и так с отколотым краем, — вероятно.       Стоило ли вообще начинать? Может, начать с чего-нибудь менее для него болезненного? Мало кто из людей обожает слушать о своем «комплексе жертвы» со стороны малознакомых личностей. Я просто была обязана всеми силами и со собранной волей в кулак, постоянно разжимающийся от боли в переломанных пальцах, добраться до мотора. Этот мотор раздрабливал его самого и разжигал ненависть к человечеству, не сумевшему его вовремя приласкать и прижать к себе, целуя в самое сердце маленького десятилетнего человечка.       — Рэй... Ты никогда не думал, что ты слишком глубоко в себе?       Он бросил на пол сигарету и потушил ее подошвой, скрипя старой половицей. На его лице вырисовывалось глубокое недоумение. Почему же его подняли сейчас? сегодня? вообще?       — Я не понимаю, о чем ты. — Райнер отклонился от меня, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Пока пиво рассказывало сказки и ретиво вырисовывало мир за него, размазывая картину своим рукавом, он не был готов к мелкой встряске, которая обернется американскими горками; здесь никаких ровных троп не появлялось.       — Тебе не казалось, что весь твой излишний артистизм и наглость взята не от природы, а от твоих детских кошмаров?       Он не сказал ни слова. Райнер крутил кружку на столе, царапая отбитыми краями пластмассу, затем отстраненно добавил:       — Ты совсем перепила. Все, с тебя хватит, закругляйся. Домой уже пора.       — Н-не-е по-р-ра-а-а! Нет же, нет. Ты у меня ещё не двухголовый и не четырехглазый, так что пока все под контролем. Просто говори все начистоту.       — Эй, малявка, что-то мне подсказывает, что ты суешь нос не в свое дело. — Он полностью закусил нижнюю губу со скривленной гримасой и не без показательного раздражения озирался по сторонам, только не смотрел на меня. — Я провожу тебя домой... Не потому что я так хочу! Если что-то с тобой случится, меня Конни убьет! Хотя что он сделает... Слышишь меня? Эй! Ну что за девка, которая вечно в облаках летает! Эй!       Райнер повел ладонью перед моими глазами, проверяя, находилась на ли я этой бренной земле, и только недовольно фыркнул своим мыслям. Он защелкал пальцами перед самым носом.       — Может, хватит? — бросила я, уперевшись в него взглядом.       — Ты чего не отвечаешь?       Молодой человек молча достал кошелек и открыл его, чтобы выудить купюры, но я оборвала его полукриком:       — Хватит. Меня. Игнорировать. И так поступает человек, который рассказал о своем детстве тогда на той богом забытой дороге? Ты? Ты?! Ты что-то испугался, я не понимаю? Где ты из себя такой Великий и крутой, а где — язык утянул и только убегаешь от запаха горелого, сверкая пятками! И не стыдно, трус?       Меня уже было просто не остановить, не охладить мое негодование, собранное и сконцентрированное в один большой шар из осмия.       Сердце, наверное, выпрыгнуло бы не из груди, а из горла, как веселый клоун из ящика. Пот лился крупным градом по лицу и холодил от ветерка, влетевшего впопыхах в бар из самого вечера, мое разгоряченное от тревоги лицо. Пусть уж этот черт поймет, что вся его конструкция, основанная на идеализации самого себя, вот-вот рухнет, опасно качалась на ветхих ножках-опорах. Как он будет ее спасать — решать ему, ему и еще раз ему.       Люди обернулись. Даже самые пьяные и отстраненные от дел бара приковались к нашему шумному столу. Конечно, продолжайте смеяться, хихикать, веселиться, но это, черт возьми, далеко не ваше дело.       — Вот больная, — донеслось до меня с соседнего столика, — своего несчастного парня доводит своими сканадалами...       — Это кто тут несчастный? — Я встала изо стола, покачиваясь с полусогнутым корпусом от долгого сидения, и зорко охватывала взглядом каждого из сидящего. Любопытные болваны, причем трусливые. — Это он-то несчастный?!       — Это я-то ее парень? Я не такой сумасшедший, я себя очень сильно уважаю! — Негодование Райнера было несоизмеримо с моим. Соревнование, которое пойдет далеко и много раз повторится. Как же он меня раздражал!       — А с тобой я еще не договорила!       Райнер собрался было приподняться, но эта попытка превратилась в пытку:       — Райнер, сядь!       Парень вгорячах отбросил стакан от себя и покосился на меня, нервно пыхтя и собирая всю силу, чтобы не сорваться. Он неспешно набирал воздух в легкие, ловил ртом отравленный воздух, задерживал дыхание, выдыхал с закрытыми глазами, переплетал и расплетал пальцы, не шевелился, не делал резких движений. Я прищурено, зрительно его припаяв к месту, следила за его успокоением без вставок и расспросов и медленно присаживалась обратно на стул. Ему было нужно время, и никаких волнений. Пусть успокоится для начала. Мне было не столь жизненно необходимо, чтобы меня забрали в реанимацию с пробитой головой.       — Вот ведьма же! — Райнер выудил сигарету из помятой пачки, зажал ее ртом и покрутил в пальцах, сделав губы трубочкой. — Раскричалась тут, истеричка. Ты вообще кто тут такая, чтобы указывать мне?       Почему его это так взбесило? Почему он стал успокаивать себя? Он выглядел очень обеспокоенным и крайне взбудораженным чем-то неприятным. Была ли хоть капля вероятности, что я засунула что-то в его мотор? Этот убийца перестал кромсать в Райнере его самого?       — А чего сам сел на место? Видимо, слушаешься.       Пришло мое время ликующе ухмыляться моему призу — удавшееся укрощение строптивого. Райнер был этим недоволен и вызывающе прорычал.       — Я хочу посмотреть на твою типичную женскую реакцию. Женщинам же так хочется покомандовать. Видимо, слушаешься, — передразнил он меня и сделал очень глупое выражение лица, представляя свою пародию более комичной. Не секрет, что он это представление сымпровизировал только для себя. — Истеричка.       — Сам такой. Но послушай. Ты чего-то боишься? Тебе страшно? Не волнуйся, мне порой тоже бывает страшно. — Я смерила взглядом отброшенный стакан и снова возвратилась к собеседнику. — Я так понимаю, ты в недостаточной мере откровенен с Конни.       — Я вот сижу, слушаю тебя и никак одного понять не могу. И к чему ты вообще все это клонишь, куколка? Тебе вредно думать — хуже, поверь, не будет. Я себе собутыльника искал, не кричащую и вечно недовольную чем-то бабу. То с кислой рожей сидела, то теперь тут мною пытаешься как-то командовать!       — Я сейчас тебя тресну чем-то тяжелым, что будешь на все заборы улыбаться, Браун. Ты и так это делаешь.       — Знаете что, дамочка? Призаткнитесь-ка да допейте Вашу бурду в кружке, — заливчато и злорадно рассмеялся он и сунул мне в лицо кружку пива. — Наслаждайся, пока я с тобой по-хорошему.       — Ты боишься, что в твоей жизни найдутся такие же люди, как и твоя мама, папа и нелюбимый отчим?       Он больно стукнул кружкой об мою губу, разбив ее об зубы до крови. Я от внезапности оттолкнула взбесившегося Райнера и сдавленно загудела от боли, плотно прислонив ладонь к ушибленному месту. Соленый привкус все распространялся по всему рту, пока я сглатывала слюну. Что этот дурак из себя возомнил? Что это за выходки-то такие у нас пошли в наступление?       — Идиот, ты что твори... — рявкнула я, прервавшись на краткое шипение от раздражения. Что-то мне все это начало не нравится с геометрической прогрессией.       — А тебя иначе, смотрю, не заткнешь.       — А извиниться?!       — Ага. Еще чего? Могу следом пивом в рожу плеснуть. Мне его жалко, а воду заказать для таких целей могу. Ты пока не заслужила мое шикарное пиво у себя на лице.       — Мне, между прочим, твое поведение не слишком приятно. Ты как ребенок себя ведешь. Ты даже и на работе так делаешь? С посетителями-то?       — Конечно, — без тени сарказма ответил он, — они сами вынуждают.       — Я не верю, что тебя там держат на одном месте. Тебя бы, думаю, после первой выходки прогнали.       — А вот и нет! — Он надрывался от смеха и все старался показать мне, как я была неправа в своих рассуждениях. — Они сами боятся, что я их головой в унитаз окуну.       — По мне, ты откровенно лжешь и не краснеешь.       — Когда ты там уже заткнешься умничать? У тебя по расписанию такой бзик, что ли? Отстань. — Он выкинул окурок за спину, отставил пиво и с горечью осознал, что от этого разговора ему уже никуда не деться. — Ладно, надеюсь, отвалишь меня допытывать и все такое. Мы поговорим, ты забудешь, а я уйду по своим делам. Я вообще пожалел, что я проболтался тогда, пьяный же… Я бы сказал, что в каждом человеке вижу свою семью и отношусь к нему так, как бы хотел вести себя несколько лет тому назад: проявить свою самостоятельность и отчужденность. Ну что, довольна?       Он слегка напился, а несчетное количество кружек пива расплетал его язык. Мне что, придется делать из него хронического алкоголика? Тогда его совсем другой порок загубит. Из крайности в крайность — глупая тактика, совсем не рациональная.       — А ты не думал, что где-то в толпе затерялась копия твоего Эдуарда?       Он лишь только оглушающе взорвался в своем веселье и повторил мои последние слова, отделяя их паузами-смехом:       — Затерялась! Копия! Моего! Эдуарда! Маленькая и глупая ты еще, Берта. Такие люди быстро уходят. — Он отмахнулся от моего предположения и наклонился ко мне ближе. Расстояние между нами — совсем ничего, где-то с кулак. Я нервно, но очень старалась сглотнуть липкий ком где-то глубоко в горле и не могла оторваться от алости. — Я не хочу об этом говорить. Я сам по себе, а какие-то левые девушки-психологи мне не нужны. В женщинах нуждаюсь по другому вопросу. Я сам себе и король, и бог, и весь мир. Я сам по себе, запомни мое кредо по жизни. Либо ты нормально со мной проводишь вечер, смеёмся, ебёмся, курим, либо вали отсюда. Мне все равно, что там будет вопить крошка Конни, даже и не пробуй ему на меня пожаловаться. Надеюсь, понятно выразился? А теперь отстань.       Запредельно близко и одновременно до отвращения противно. Снова злой и пустоголовый Райнер возник передо мной, как и тогда. Он не возник, он жил в таком образе всегда.       Надо найти выход из этой ситуации. Если я не закончу начатое, то не выполню свое обещание. Я сорвусь с линии-каната и упаду обратно в бездну. Уже насмерть. Если вдруг не настою на своем, вслед за мной в пропасть упадет еще один человек. Вдвоем приятно падать на мягкую сочную траву под солнцем усопшего Огайо, на свежую постель, на сено с разлитой на нее росой, на заднее сидение машины. Ох, только не это.       — Нет, я не поняла, — сказала на таком же пониженном тоне, хрустя пальцами. Секунды пошли, и я хочу убийство.       Расстояние не расширялось, положенные шесть секунд утекли в щели скрипучих полов вслед за втоптанными туда окурками и разлитым алкоголем. Рождалось на свет третье желание: настоять на своем. И оно было сильнее и напряженнее всяких других: здесь не было никаких колебаний на этот счет. Это не сон: ты не можешь проснуться и на этом закончить, ты только можешь пойти таким бесхитрым ходом, чтобы быстрее выйти из некомфортной ситуации. Просто выбери из двух зол наименьшее и перестань сопротивляться. Смирись и расслабься.       Он издал краткий смешок и не предпринял попытку отвернуться. Ухмылка, обточенная течением ехидства. Но его усмешка выглядела уж очень естественной. Такая эмоция ни в коем случае не была выпытана, шла от души и от чистого сердца. Это — горькое доказательство его неизбежного поражения.       — Ну сдаюсь-сдаюсь. Идет, пусть будет так. Все равно забудешь. Ты будешь гореть...       — В аду? — перебила его я, готовясь к атаке стулом. — Я даже закажу пиво и выпью за твое здоровье, черт.       — Вот ведьма, — выхаркнул фразу Райнер и обнажил зубы и часть красной плоти, именуемой деснами, — сразу в тебе приметил что-то такое.       — Какое — такое?       — Ты баба такая, мозговитая, что ли. Это комплимент, который редко когда делаю. Мне нравится твоя стойкость, в первый день ты мне ее не особо показывала. Не смей думать тут, что ты особенная, ага? Мои знакомые женщины со мной не могли находиться даже и полчаса, а мы с тобой сидим целых два! Я не знаю, что у вас, ведьм, может быть. Магия какая-то особенная? Еще приворожишь ненароком.       Вот это он тираду выпалил, будто выплюнул ее и растер по поверхности. Райнер никак не мог — возможно, что даже не умел этого делать — лишний раз похвалить человека, не стерев отпечаток своего впечатления. Просто оставит какое-то мутное нечто с одобрительным оттенком. Уж что вдруг, а без его благословения обойдусь. Да и чем тут можно было восторгаться?       — А вот это будет действительно проблемой для меня, от тебя не отобьешься же, — ласково запричитала я, попутно изучая часы. — Кажется, бар скоро закроется. Поговорим в машине, может быть? Сейчас такая хорошая погода.       Если бы луна могла светить через стены, она бы была моим светом, который бы повел меня дальше в путь. Когда свет впереди, все гораздо проще.