Не губите алоглазого короля

      Мы остановились у края дороги, прям у леса. Здесь было тише самой ночи, которая не могла молчать по своей натуре, но всегда была способна слушать откровенности ее неспящих подопечных. Мастерица-природа вышила на черной канве еще миллиард люриксных звезд и обрисовала каждый запах прохладной свежести, гладила своей кистью кожу и сама целовала руки. Нежнее ночного вечерка угасающего августа не существовало ничего и никого.       Райнер открыл дверь и пересел на заднее сидение, но не смел двинуться ближе. Здесь ли мельтешил на его поведении, как надоедливая моль, нерастёртый отпечаток прошлого ночного разговора — сказать не могу. Он развернулся и подгиб ноги под себя. В салоне было слишком темно, чтобы разглядеть его хорошо. Это же так прекрасно, что разговоры проходят без света, иначе бы освещение показывало бы только ложную наружность, но не правдивые вещи внутри каждого говорящего. Наши внутренние переживания обнажились темнотой.       — Я, знаешь, — начинал издалека он, — хм... Короче, наверное, тут говорят в этом случае что-то вроде спасибо.       — Ты о чем?       — Спасибо, что ты заставила меня сделать это. Но я тебе припомню за то, что ты меня так при всех унизила. Тебе вообще не повезло связаться со мной.       А ты, знаешь ли, если бы не ты, я бы не смогла перебороть себя. Но буду вести нечестную игру, потому что моя правда тебе не была нужна. Но это пока. Помни, что блюдо подают с закрытой крышкой. Терпи, пока не проголодаешься. Не набивай желудок, чтобы потом не жаловаться.       — Не за что, — кивнув, отстраненно хмыкнула я и оперлась боком на спинку сиденья, положив под голову руки. — С чего ты хочешь начать?       Я точно знала, что наводящие вопросы были не нужны. Здесь не должен быть режим следствия. Это уже не разговор, а насилие, это расхищение душевной гробницы. Надо быть более нежным собеседником.       — Я иду с грузом прошлого в настоящее, которое худо-бедно перетекает в будущее.       — А именно?       — Ты и сама прекрасно знаешь! Ты видишь меня насквозь, чёртова девка! — Он отвернулся и посмотрел в открытое окно, кряхтя. — Тебе еще рассказывать вдруг надо…       — Если ты не можешь смотреть на меня, то необязательно отворачиваться к окну. Достаточно сесть прямо. — Невидимая сила взяла мою руку и положила на плечо Райнера. От кончиков пальцев до самого сердца прошелся колючий ток; оно проснулось и забилось в попытке сбежать из груди, вырваться из сетей артерий и вен. У меня не вышло убрать руку. Ладонь, наоборот, как одержимая, сжимала плечо, слегка впиваясь ногтями. Пальцы не подчинялись ослабить хватку и оставить человека в покое: они прочитали мои потайные желания.       Райнер развернулся и покосился на мою руку. Он точно готовился сказать какую-то колкую вещицу или саркастично пошутить, но тактично промолчал. Он лишь только ловил на себе мой взгляд и шипел от ногтей. Даже не оказывал сопротивления. Как-то странно, что наши потайные желания дополняют друг друга именно сейчас. Это же какое-то безумие наяву. Нет, это не было похоже на настоящее. Может, это голова со мной так пошутила? Это сон, от которого хочется проснуться, потому что ты не можешь поверить в проделки мозга, который питался людскими желаниями и мыслями все время моего профилактирующего затворничества.       Рука немного ослабила хватку. Я только-только оторвалась пальцами от плеча, как тут моя рука накрылась его ладонью со звонким хлопком.       — Ты чего вообще творишь? — прошептал сухо он, а «творишь» слегка горчило звуками на кончике слова. — Ты в курсе, что экспонаты руками не трогать?       Это выглядело слишком по-панибратски. Все-таки хорошо, что хоть какие-то, да потайные желания все же оставались потайными. Стремлением к ним ты сможешь разрушить то, что имеешь. Но из разрушенного ты можешь перестроить что-нибудь получше. Это как в органической химии: существует один и тот же элемент, но его разновидности варьируются благодаря разным строениям. Ты никогда не угадаешь, что получишь, если немного перекроишь вещь в твоем обладании.       — Я... — мгновенно осеклась я, потупив взгляд в колени. — Я просто хотела...       — Ну ты даешь! — перебил меня Райнер, по своему обыкновению громко рассмеявшись. — На этот раз прощаю. А теперь свои руки от меня убери. Я — экспонат!       — Экспонаты не пьют, не водят и не ругаются хуже маргиналов.       Он с презрением хмыкнул и еще дальше отстранился от меня.       — Тебя что-то тянет ко дну? — Я перенесла Райнера в зачиненную тему.       — Жалость к себе. Скорее всего, я просто жалею себя, потому что меня никто не пожалел.       — Я недавно научила себя одной простой и вечной истине. — Я слегка приоткрыла блюдо. Из щели доносился запах благородной и целительной откровенности. — Себя жалеть нельзя. Ни в коем случае.       Он фыркнул, показывая тем самым мою — надуманную им! — неправоту. Этот запах был слишком неприятным для него. Вот чего ему не хотелось больше всего на свете. Мало что ему не хотелось! Мало что там кололось в груди. Либо ты, либо тебя, как тут еще можно колебаться и сомневаться? Времени, что ли, отмерено много?       Но потом он прекратил раздувать трагедию и вернулся к разговору:       — «Жалеют себя только ничтожества», да? У Мураками вычитала, что ли?       — Ты так говоришь, будто он плохой писатель, — выпалила быстро я и широко улыбнулась. Я продолжала перестраивать себя вместе с ним, несмотря на его попытки брыкаться, и это не могло не заставить мою улыбку заиграть.       — Многие глупцы говорят, что просто иногда действительно нужен кто-то, кто может помочь тебе идти вперед и ничего не бояться! — Райнер затеребил себя за карман рубашки и достал сигаретную упаковку. — А так мне одному хорошо, как ты можешь заметить. Мне никто не нужен. Поболит и пройдет. Ничто не вечно, ровно как и я, и ты, и эта сигарета, которую я сейчас выкурю.       — Так это вовсе не жалость, это нормальная дружеская поддержка. Мы дружим с Конни, но ни в коем случае не жалеем друг друга. Вот вы друг друга разве жалеете?       — Я бы сказал, что нас связывает взаимная жалость друг к другу, — горько улыбнулся он сквозь сигаретный дым, склонив голову к плечу. — Иногда ничего не может быть просто так кончено потому, что смерть приходит с повесткой. Или просто приходит.       Он снова повторил старую фразу, только на этот раз он сдирал с нее по кожице. Первую, вторую, уже шестую, вот — десятую. Она осталась голой, красной, с пульсирующими венами, конвульсирующей, еле дышащей. Истина находилась где-то внутри мяса, до которой очень рано докапываться. Пусть это мясо выдохнет из себя всю жизнь. На чужом последнем издыхании ты позволяешь себе всё.       — Если хочешь, мы можем поговорить об этом в другой раз, всё нормально.       Я вспоминала себя несколько дней назад. Всё никогда не выходило быстро. Нужно время, нужно на каждом зубе разжевать по крупинке свою внутреннюю материальную черную дыру. До нее даже можно дотронуться подушечками пальцев.       — А почему ты о себе не рассказываешь?       В меня стреляли и щадяще промахивались для чистосердечного признания. Говорить? Творить на ходу? Издавать невнятные звуки, чтобы похожи на панические атаки были? Убежать? Надавить себе на сонную артерию? Прожечь ладони горящим пеплом?       Под горлом разливался горький стыд с примесью ядовитого унижения. Слишком много грамм яда было добавлено в смесь все из-за нерасчетливого глаза судьбы. Я встала на другую линию, тоньше другой. Она прогибалась под моими ногами, потому что нынче в наше время плетут плохой канат. В этом подлунном мире не жаловали плохих канатоходцев, не способных пройтись по чужому реквизиту.       Я до сих пор молчала, а на емкий ответ времени оставалось с горсть. У меня его было ограниченное количество, совсем невероятно мало.       — Я всего лишь ходила в школу танцев и пила сладкие газировки.       Смех разносился по салону машины, разбивая тишину. Райнер тарабанил по спинке переднего сиденья, зажимая в кулаке зажигалку, с поднятой к крыше головой. Как здорово, что не успела поделиться. А надо бы, а то как-то уже нечестно. Он протянул мне пачку с зажигалкой, спрашивая:       — А как же курить? — и до мурашек ухмыльнулся. — По-моему, ты родилась с папироской во рту.       — А вот и нет, — огрызнулась я, — врешь ты. Я курю с переезда в Штаты. Всю жизнь думала, что это гадость несусветная, а оказалось так, терпимо, если думать, что ты куришь какие-нибудь цветы. Например, высушенные розы или какую-нибудь очень дурную ромашку из гербария.       — Это называется косяк, дурёха.       — Набей мне косяк из роз, и тогда поговорим.       — А ты это, типа танцовщица?       — Ну да.       — Go-Go, скорее всего. Хотя с тво…       — Заткнись! — перебила его я. — Я ходила заниматься искусством, а не вашей дешевой похабщиной. Недооценивай Европу. Если еще хоть слово скажешь, то…       Огонь зажигалки освещал лицо Райнера и равномерно накладывался на его бледности тонкой материей оранжевых тонов. Тень плавных языков пламени отчаянно дребезжала меняющимся контрастным пятном. Оранжевый цвет проглатывал алость глаз его, смешиваясь друг с другом, разжижая друг друга. Вермильоновские зрачки интенсивно расширялись и сужались, глаза, завороженные, горели ярче обычного. Дым шел словно не от моей сигареты, а только от его зрачков. Я знаю, какого рода пожара обуглил меня. Я до колотящей одержимости выпрашивала саму себя не отрывать палец от кнопки.       — То что? — сказал он до того момента, как я закрыла крышку зажигалки, очнувшись от чудесного образа разрушающего огня. Горел, горел, горел. Сиял, завывал, умерщвлял.       — Познакомишься с моим кулаком.       — И что? Я тоже танцульки ваши выделывать могу. Да что тут такого сложного-то?! — Он резко кивнул в сторону заднего стекла. — Проще некуда. Раз-два, и ты танцор диско. Особенно когда обдолбаешься! У-у-у-у… И что, что я официант? Все умею, потому что я с рождения талантлив. И пиво подам, и его принесу, и канкан станцую, и оперу спою!       От обиды я заготовила одну маленькую хитрую уловку, но для начала мне требовалось усыпить его бдительность отвлекающими вопросами.       — А почему ты работаешь тогда официантом, раз прям всё-всё умеешь? — Я двинулась к нему ближе, чтобы не оставить ему попыток соврать.       — Деньги, все деньги. Ранее барменом работал. Пока все харчились под высоким градусом, я плевал в их стаканы.       — Правда? И ты еще и танцор?       — Да еще как! Всем на свете поклянусь, что танцую просто прекрасно!       Что-то внутри барахлило, звало на помощь, било тревогу, молило потушить пожар. Он разгорался все больше, захватывал все жизненно важные органы. Температура поднималась — пусть даже просто кровь приливалась к лицу, — я умывалась потом до костей, на языке был привкус горелого мяса. А вот и истина — на языке!.. Я прекрасно знала, как потушить его, я знала все!.. Это было не сложнее ямы с цветами, не сложнее пения ночных птиц, не сложнее явления отражения в школьной программе, не сложнее ничего!..       — Ну сейчас ты мне покажешь, какой из тебя танцор! — воодушевлено закричала я во все горло, не совладав с собой.       Я схватила его за руку и потянула в свою сторону.       Я не смотрела на его реакцию; это совсем было не нужно и не важно. Тепло его горячих от рук разжигал другой пожар. Не разрушающий, не смертоносный, не мучительный, не терзающий. Это было желание гореть во имя жизни, гореть во имя каждого ветерка в лесной глуши, во имя каждого шороха упругих веток. Даже во имя подсолнечного и подзвездного миров. Когда солнце начинает вытеснять сестрицу-луну, мы горим ради всех, когда звезды заново вышиты на иссиня-черной канве — ради тех, кому нужно твое обогревающее пламя.       Я открыла дверцу и потащила его к выходу из машины, не останавливаясь смеяться над глупыми проклятиями. Райнер чертыхался, плевался, приговаривал, что на меня нашло. Я не была в состоянии помочь усмирить своё веселье. Уже начала кричать в небо и улыбаться сквозь слезы. Чувствовала, я чувствовала этот огонь! Он давал мне светлую надежду. Очень, очень хорошо.       Трава била по моим покрытым гусиной кожей от влажности лодыжкам, поднявшийся от любопытства ветер спутывал мои волосы, запах свежести ударял в нос, перебежками щекоча ноздри. Я знала, почему миру ничего от меня не было надо: ни моих страданий, ни моих отравленных воспоминаний, ни душевной пустоты, ни свинцовых терзаний каждого дня, ни вечерних гляделок в потолок. Потому что я в нем была полностью с головой. Потому что мир — это я сама!       Райнер вылез вслед за мной из машины, не отцепляясь от моей ладони. Я схватила его за вторую руку и, вспоминая старые движения, вела подальше от автомобиля, приминая сандалиями каждый стебель, втаптывала их в мягкую почву, прислушивалась к мнущимся с шелестящим шорохом травинкам. Кружиться, блистать, плакать, кричать до изнеможения. Обличать настоящих нас, заключенных под слащавым самодовольством, невежеством, нахрапистостью; под холодностью, безразличием, безучастием. Эта жажда жизни прорывалась через толстые защитные оболочки и захватывала нас, нас, нас. И не существовало ведь больше никаких преград, не было больше мерзких громоздких конструкций, которые перекрывали вход к прекрасному, светлому, открытому пространству.       — Я не знаю, как на... Ай! — Райнер спотыкнулся и чуть ли не упал на меня, и моя голова наткнулась на его грудь.       — Не знаешь! Не знаешь же! Вот я тебя и поймала! Врун ты, Браун! Попался, Мата Хари в мужском теле!       То ли остановиться, то ли не впадать в панику и следовать за ниточкой танца. Сердце вот-вот выпрыгнет, оно сейчас стучало у треклятого горла, пережившего все на свете, без передышки. Всё снова оказалось как в тумане: очень размыто, серо, окутано пеленой. Или все окружение было вывернуто на уродливую изнанку? И только блеск алых глаз просачивался. Разве можно такое скрыть, спрятать, вычесть из приятной фразы «здесь и сейчас»?       — Главное, — сглотнула слюну, — следовать своим желаниям. Тому, что ведет тебя. Вспоминай свои танцы на работе.       Он отпустил мою руку и перенес ее на спину. По привычке сильно надавливал работящей ладонью на позвоночник, грубо впиваясь пальцами в мои ребра. Невыносимая боль пронзала меня в чувствительных точках, но я вежливо стерплю; не было необходимости отрезать эту путеводную нить. Потом Райнер ослабил свой не совсем мягкий нажим, позволяя целой ладони лежать спокойно, едва прикасаясь к телу. Как это назвать своим честным именем?       Я решилась подбодрить его в не слишком аккуратных и точных начинаниях:       — Так, ничего страшного! Все под моим чутким руководством! Танцуем венский вальс!       Я удивилась, как мой голос был слышен. Мои выметенные из голосовых связок слова застыли в воздухе, замерзли до льда и упали на мягкое покрывало кое-где вытоптанной травы. Упали, но не разбились. Значит, это кому-то нужно, чтобы они были высказанными? Значит, обстоятельства специально подстелили, чтобы было мягко? Значит, они хотели, чтобы мы здесь просто кружились?       — Ведьма врет и не краснеет? — без йоты скромности уточнил у меня Райнер и резко начал кружить из-за своего сбивчивого чувства такта его нераскрытых талантов. Окружение крутилось-вертелось, как на карусели: до удручающей пустоты до неприятного ощущения тошноты. — И что скажешь? Ну разве я не хорош собой, а? Подумаешь, ноги затекли, я тебе потом еще покажу! Чего опять смеешься?! Эй!       Теплый смех обогревал меня изнутри и выводил из укаченного состояния. Лицо Райнера морщилось от его пресловутой усмешки, а уголок губы постоянно дергался от сводящей мышцы. Он усмехался не надо мной, а над собой, над своим окончательным королевским поражением. Я не смела губить алогоглазого короля, тыча носом в его расцветшее раскрепощение, но и его серым кардиналом не стану.       — Давай просто так останемся в ночи. Мне так спокойно. — И это была нагая правда, которая больше не могла прикрываться обманом. Какой был смысла врать, когда все твое накипевшее уже у тебя вылилось и застыло на лице, в жестах, в голосе.       — Ну ты и выдохлась. — Он замедлил темп, и его грудная клетка еле поднималась, будто Райнер затаил дыхание в ожидании чего-то. — Я думал, что ты со старыми мужиками не танцуешь.       — Всего лишь у нас с тобой пять лет разницы! — прыснула я и крепче сжала его руку.       — Вот же нашел, к чему прикопаться. Смешно же, глупень.       — А потом? Ну а дальше что потом?       — А что потом? — Я вздернула бровь.       — Пораскинь мозгами. Когда тебе будет двадцать пять, мне будет тридцать. Когда тебе будет тридцать, мне будет тридцать пять. И так по накатанной. Если, конечно, кто-нибудь из нас раньше не умрет. Мне лично нравится цифра двадцать семь, — дополнил он и пробовал на вкус произнесенное число, как-то странно его побуквенно растягивая. — Нет, я не хочу попасть в одноименный клуб, просто число нравится. Вот у Конни, например, любимое число — двадцать пять.       — Так ведь ему скоро двадцать пять. — Протестующее недоумение подталкивало меня не отступать и узнать значение всех символов, зарытых в зыбких песках фраз. — Он что, умирать собрался?       — Да нет. Смерть же всё равно приходит с повесткой. А её вроде не намечается. Хотя знаешь, она иногда просто приходит.       Райнер остановился и убрал сначала руку с моей спины, потом попытался отцепиться от мертвой хватки моей кисти. Я отпустила его руку и повернулась в сторону засыпающего города, чтобы хоть как-то подавить мятежное замешательство. Лайма пока что страдала хронической бессонницей, посмеиваясь пучеглазыми цветными огнями над нами, застрявшими в навечно мертвом лесу, и отражаясь в наших таких же горящих зрачках.       Умрем ли мы скоро? В свои восемнадцать, двадцать три, двадцать четыре? И от чего мы готовы намекнуть смерти, что нам уже пора? Но ведь она приходит с повесткой, да?