Не губите алоглазого короля

      День априори не может выйти плохим, если ты предвкушаешь какое-то важное для себя событие. Если что-то пойдет не так, это уже будет проделка фатальной судьбы, ограждающей тебя от других возможных ошибок. Надеюсь, сегодня высшие силы благословят меня и не бросят в болота, зажиревшие от илистых обломков неслучившегося счастья.       Утро, конечно, давило своей нагоняющей сонливостью. Если судить по состоянию погоды за окном, дождя не обещается. Хотя уже где-то неделю плавали тучи туда-сюда, солнце вылезало из-за темных штор, гроза разделяла полотно неба на части. И казалось, что вот-вот пасмурная твердь сломанным шифером повалится вниз. Нет плохой погоды, бывают плохо одетые люди, да?       Сегодня начнется первый день фестиваля. Вчера, пока мы ехали по пустынной дороге, долго хохотали, слушали The Cure прямо на заднем сидении, Райнер пригласил меня сходить вместе с ним на одно мероприятие. Говорит, мол, раз за музыку зашло, то музыкой должно и выйти. Вот приплыли так приплыли. Спросила, разумеется, почему Конни бы с ним не пойти, ведь всякие увеселительные штуки без него теряют свою изюминку. На что Райнер ответил, добивая энергетик, что у Конни возникли кое-какие дела, а какие именно — неизвестно. Вроде бы, пашет над портфолио для магистратуры. М-да, что-то припозднился он. Не казалось ли это странным, что у такого инфантильного существа, как Конни, могли возникнуть дела поважнее, которые не отложились сами собой после сладко-летнего слово «фестиваль?» Кто может угадать, что у этих американцев может быть в их сложной от их же собственных нагромождений жизни.       Отказаться, конечно, не могла.       Во-первых, это бесконечно заманчивое предложение от не менее заманчивой личности Райнера. Вот-вот где расставил кучку сложных сетей не поддающегося объяснению обаяния! А я и потаяла. Не то чтобы я им была очарована, просто это тот тип человека, который зацепил меня конкретно, причем сильно и на сложный крючок. Во-вторых, я никогда не была на фестивалях поспокойнее. Тайные побеги от мамы на берлинский рейв, конечно, дают ощущения поострее, но мне хотелось посмотреть на Райнера в более цивильной обстановке. Хотя, зная этих потомков цветочных детей…       С одной стороны, факт, что Конни не сможет пойти с нами, несколько печалил и горчил реальностью, но с другой — это же повторное объединение потерянных душ, которым действительно нужно объединиться исключительно в своей компании страдальцев.       Я бродила по сложному лабиринту, потому что от себя не убежишь, ровно как и от жизни, пока ты сама жива. Натыкалась на преграды, но вновь и вновь возвращалась, если это было столь необходимо, в точку начала и двигалась дальше. Уже без страха и отвращения к себе, уже без упрека и ненависти. Таким образом, я воспитывала в себе дух противостояния и более гибкого самосохранения.       Как же меня угнетала эта тема смерти. Почему-то, когда вспоминала постоянные слова Райнера об ее приходе, всплывали лица многих его сокурсников. Не знаю, с чего бы вдруг я запомнила некоторых, это так мне несвойственно. И еще это число двадцать четыре. Нет, это все моя паранойя, ведь у них вся жизнь еще впереди. Не вижу веских причин для беспокойства. Пожалуй, лучше пойти поесть, чтобы перебить тоску-печаль. Когда рот набит, хочется думать только о добавке.       Пробавляться остается только мексиканским завтраком и немного закусить прокуренным воздухом. В рассеянности в бытовых мелочах мне не будет равных. Неужели опять снова придется клянчить парочку яиц у соседей, чтобы не сойти с ума от болей в желудке? Жаловаться не приходилось. Даже вынужденные ситуации никак не могли меня растормошить просто сделать пару шагов в магазин и купить себе хоть что-то, чтобы не сдохнуть. И прав же был Конни: хоть приюти и корми. Да не такая уж я и худая. Подумаешь, выгляжу как студент-медик.       Кстати о медиках. Вот как раз одного из них посещу.

***

      — Флок! Ты там, рыжик?       Тяжелые шаги раздались гнетущими отголосками по старым половицам и затихли возле порога. Полы больше скрипели, а шаги все равно были слышны какими-то тяжелыми, перевальными. Я вспомнила, что ближе к двери был постелен ковер, и тот смягчал нервирующее существование гнилых деревяшек.       Флок открыл дверь и… выглядел больше, чем просто неважно. Взбалмошность играла в его внешности, сонный вид сам вгонял меня в дрему, глаза были полузакрыты, а от самого парня несло каким-то неприятным запахом. Вот к чему приводят подготовки к новому учебному году.       — Что такое? — спросил он и громко зевнул, не прикрывая рта и почесывая покатистые огромные плечи перекрещенными руками.       — Ты что, опять все учил? — Я покачала головой и удивилась его усидчивости. — Уже усердно готовишься заранее?       — Да нет, — сумбурно бросил с улыбкой он и уперся об проем двери. — Я не учил, а только читал, что скрывать.       Я лишь только кивнула с легким недоумением. Ну и странный же он. С ним было водиться как-то опасно не только для психологического здоровья с его заскоками, которые случались не так уж и редко, но и для физического. Как помнилось по рассказам Спрингера, он споил пол-этажа паленым пастисом Жана Кирштайна — о, он тот ещё экспонат! — от которого многим сделалось дурно. Сложно же найти себе компанию для душевных посиделок, а многие были не слишком с ним в ладах из-за своей наказывающей трезвости. А тут он читал всю ночь свои медицинские книги. Это казалось страшнее вдвойне.       — Мне бы пару яиц у тебя занять, а то в холодильнике мышь повесилась.       — Да? А вот с этим — пожалуйста, я всегда рад гостя-я-ям, — протянул последние звуки он, повторно улыбнулся и помахал рукой. — Пройдешь? Давай, забегай, а то как мышка залезла и не вылезаешь с норки!       — Если только ненадолго, — сказала я и тяжело заскрипела сердцем, стараясь безобидно растянуть губы в улыбке.       Флок ушел вглубь комнаты, и я заскочила вслед за ним. В помещении до оледенения было холодно и немного влажновато в воздухе, отчего пощипывало кожу. По телу бегали мурашки от непривычной прохлады, но в то же время приятная свежесть убрала мою утреннюю головную боль после душного сна. И как только он не мерзнул? Наверное, после ночных читательских бдений неплохо было бы проветрить мутную голову.       Я нашла в углу комнаты стул и направилась к нему. Аккуратно присела, чтобы головой не задеть гитару Флока, которая висела прямо-таки над спинкой сидения. Опасное место, но отказаться от затеи со стулом не приходилось — слишком сильная слабость в ногах. Немного отодвинула стул подальше от угла к направлению окна, чтобы уберечь себя от лишних травм, и, как назло, из окна сильно тянуло августовским ветром.       — Флок, — мягко окликнула я своего соседа по этажу, — можно закрыть окно?       Он, весь затянутый внутрь камеры, будто из холодильника протянул тяжелым и хрипловатым от сонливости голосом:       — Как угодно, миледи! Только, пожалуйста, оставь слегка приоткрытой форточку. Задохнёмся же.       Наконец окно закрылось, и снова можно наслаждаться жизнью без неприятных последствий. Флок закрыл холодильник одной рукой, а другой — придерживал пару яиц, стараясь не делать лишних движений. Он подошел к тумбочке, отодвинул ящик и достал полиэтиленовый пакет. Как-то с трудом он его достал, чтобы не совершить что-нибудь резкое, приводящее к невкусному завтраку на полу. Флок положил продолговатые шарики в шуршащий мешочек и направился ко мне.       — Держи! — протянул мое гастрономическое спасение он. — Но тебе было бы неплохо начать ходить в магазин самой. Многие на этаже жалуются при разговоре друг с другом, что ты у них часто занимаешь еду. Да-да, признаюсь-признаюсь, подслушал. Я тебя не виню, так как я понимаю твои проблемы с деньгами и все такое, но разве не можешь найти пару долларов, чтобы элементарно себе купить хлеб да масло? Если и правда ситуация вынуждает, то ты можешь ходить ко мне — помогу всем, мне не жалко. Просто к другим не обращайся, хорошо? Уже и так о тебе слухи пошли не самые хорошие. Ладно?       — Я же не виновата, что летом они остаются в общежитии. — Я добродушно улыбнулась и забрала одолженные продукты. — И таким образом я знакомлюсь, присматриваюсь.       — У многих могут быть проблемы, которые заставляют их остаться торчать здесь. — Он задумался и добавил: — Во всех смыслах. Но ты познакомилась со мной по-другому.       — Так вышло. А почему ты сам остался? — Я скрутила перевязанный хвостик пакета и методично зашуршала в непонятной музыке. — Потому что полететь в Шотландию очень дорого для меня. Может быть, когда окончу университет, то увижу своих родных. — Он озадаченно отвел взгляд с кислой миной. Наверное, мельком, как в фильмах, вспоминал свои прежние годы в Шотландии и тяжело при этом вздыхал. Для кого-то родные пенаты навсегда останутся святыми, а для кого-то своя родная страна останется всего лишь шуткой случая.       А вот Райнер был из России. Он не считал себя русским, не упоминал о ней в своих рассказах. Точнее, говорил иногда про свое детство, но это оказывалось все внутрисемейное, тяжелое и, конечно, незабываемое. Хотя кто его там знает?       — Надеюсь, ты скоро вернешься домой и встретишь свою семью.       — И очень надеюсь! — Флок даже засветился, и глаза его заморгали в воодушевлении. — Я так давно не видел маму, папу и сестер… И… всех их.       Счастливый же человек, раз он не мог дождаться возвращения домой. И безмерно богатый тем, что люди, которых он любил и по которым он скучал, ждали его. Пусть он кое-как сводил концы с концами и не без родственной помощи жил в Америке, но ведь семейные ценности для него были роскошнее всяких денег, власти и сокровищ. Когда родители писали в мессенджер, как у меня дела, я оставляла чат неоткрытым где-то сутки и потом отвечала: «Искала работу». Когда они звонили читать нотации, какая же я непутёвая и что без их помощи я никогда ничего не добьюсь, я клала телефон под подушку. Возможно, что для них сорвавшаяся с цепи дочь больше не дочь вовсе, а какая-то победившая революционерка, которая скрылась от тоталитарного общества подальше и сейчас бинтовала свои раны после стоящей борьбы.       — Вы созваниваетесь?       — По выходным только.       Переписываюсь с сестрами в основном. Котиков кидают. Они такие больше уже, эти пухляши! Я тебе же показывал? Такие сладули! А ещё они щенка завели. Такой лапулька, я прям не могу! Уже хочу их всех потискать.       — Счастливый же ты человек... — Я совсем не совладала собой, чтобы сдержать себя, и сказала правду. Правду, которую стоит ценить всем, у кого есть сильная родственная связь даже на разных полушариях Земли.       Глаза поневоле слезились, и стоящий передо мной Форстер был размыт из-за нескольких слезинок в уголках и на нижнем веке. Несказанно повезло.       — Знаю, — тихо ответил он.       Я с сильным желанием надеялась, что он не заметит мою мимолетную слабость. Как же это смехотворно. Заплакала из-за того, что у человека все хорошо в семье, или из-за обыкновенной старой доброй зависти? Какое же это противное состояние — хочешь держать себя в руках и сохранять каменное лицо, но слезы предательски текли и раздражали глаза. Черт, как же щипало.       Флок взял другой стул и сел рядом со мной. Он положил руку мне на плечо и размеренно похлопал по нему. Он, естественно, теперь только вынужденно опомнился, что у меня было что-то вроде неприятных воспоминаний. Они не просто неприятны, они невообразимо уродливы и мерзки во всех их проявлениях. Какая все же гадость, эта память. Люди придумали интернет, одиночество, бога и воспоминания. И ты уже никак эти значения не обесценишь.       Как же мне хотелось, чтобы вместо Флока был Райнер. Невыносимая пытка — находиться с Флоком рядом и успокаиваться им. Никакого успокоения пока еще не приходило. Не вынесу эту боль, не сгоню ее прочь. Нет, я не смогу избавиться от этих осколков, рассыпанных годами и чужими грехами во мне... Неужели пришло время снова сдаться, теперь уже навсегда и без единого шанса на попытку? Почему же я не могла просто так встать из грязи и зацепиться за последние испытательные секунды до конца игры? Еще не время, еще не срок. Я уже совершила свои ошибки, бежать больше некуда. Или ты, или тебя.       — Флок, прости, я… что-то как-то… растрогалась...       — Тю, пустя-я-яки! Ничего страшного, я и сам забыл! Вот я дурак! — ругал он сам себя и принялся шнырять по всей комнате в поисках чего-то.       Он лазал по всем тумбочкам, шкафчикам, приговаривал что-то на ходу, объяснялся с самим собой какими-то новыми для меня словами — ох уж эти диалекты! Флок встал посреди комнаты и потирал подбородок. Он начал вертеться на месте, причем медленно и с вдумчивым взглядом. Что же все-таки ему нужно было найти?       — Что ты ищешь?       — Я хочу какие-нибудь вкусности к чаю. Я и забыл, где они лежат.       — Мы что, будем пить чай? — Я вздернула бровь и уставилась на него. Я так и знала, что мое недолгое посещение превратится в гостевой день. Хуже уже не будет.       — Ну да. Будем походить на британцев. Так ещё чисто русская традиция же! Какая-такая традиция?       — А тебе откуда знать?       Не от Райнера ли?       — Тю, думаешь, здесь русских нету? Есть аж целое ёбщество! Всё, шутки в сторону, давай чаёвничать. Я тебя такую не отпущу! — Флок повернулся ко мне и упёр руки в боки. Он говорил каким-то нравоучительным, но нейтральным тоном: — Давай лучше сядем и поговорим. Знаю, тут не очень хорошо пахнет, да и немного грязно, но вполне уютно.       Портить отношения с более-менее адекватным соседом по этажу звучала не совсем хорошей идеей и не несла никакой хорошей перспективы. Подумаешь, задержусь ещё на час-другой? В этом я не видела ничего предосудительного. Но подозрение, что с Флоком что-то не так, не смело покинуть меня даже на секунду. Терпеть не могла свою интуицию: она приносила слишком много бед и несчастий, если к ней вовремя не прислушаться, и я находила очень забавным хобби доверять своему внутреннему радару проблем.       Он был не похож на сумасшедшего или на маниакального, как его окрестили многие студенты. Он походил по своему характеру на какого-то отца в дружеских отношениях, где все его знакомые — дети, на крайний случай — его младшие сестры или братья. Когда я с ним раньше общалась, я заметила за ним привычку — или даже ритуал — расспрашивать о комфорте, о вкусе чая, о запахе, о настроении и так далее. Я бы не сказала, что он человек-хамелеон. Уж слишком Флоку подходила эта своеобразная роли старшего и заботливого. Все так прекрасно, были бы все хозяева своих комнат такими. Но не все так просто происходит, не все люди просто так ими становятся. Конни. Райнер. Флок. Эти три человека что-то недоговаривали. Если с Райнером было что-то более-менее ясно, то остальные двое вызывали серьезные подозрения.       Мировоззрение? Это всё понятие философское. Мировоззрение порождают наши комплексы. Быть ненужным? Остаться одиноким из-за своего сурового внешнего вида? Никогда больше не увидеть сестер? Потухнуть на заднем фоне движимой жизни, не зажив в теплых сердцах других?       Я села за раскладной столик и согнулась в три погибели, чтобы взять кружку только что заваренного чая. Пусть даже комната кажется типично студенческой, но такой чай никак не обзовешь тухлой бурдой из грязной кружки в общежитии. Что-то благовонное и прелестное крутилось в танцующем паре, ласкало обоняние и вносило тепло в утреннюю прохладу.       — Очень приятно пахнет, — произнесла я, пробуя чай. И вкус, и запах друг другу не уступали. Какой гармоничный вкус крутился только в одной маленькой кружке! Флок по-своему, от уха до уха, улыбался и кивнул. Кому будет неприятно, когда тут такое чистосердечное признание?       — Спасибо, — чисто сказал он и почесал затылок. — Давай теперь поговорим о тебе?       А комплексы все порождали разговоры о старых переживаниях, о которых рекомендовалось не просто забыть, а голову от них отрубить. И зачем ему только об этом интересоваться? Это же так неинтересно. Примерять чужие костюмы в этой трагикомедии совсем не обязательно, достаточно доносить свой до дыр.       Я молчала. Уж лучше пусть он свое мнение потолкует, а я тихо послушаю с почти опустевшей кружкой в руках. Больше не надо ломаться лишний раз, и так стыдно до покраснения.       — По-моему, не все так плохо у тебя с родителями. Есть же еще хуже, я уверен. Заставить ценить то, что у тебя есть, при этом обесценивая проблемы других? Это же немыслимо несправедливо по отношению к тем, у кого действительно настали нелегкие времена. Пусть у них все будет хорошо.       — Не говори так. Мое есть мое, а чужое не трогай, — переделала свой тон на более мягкий, но возразительный лад. — Просто не надо.       Он закатил глаза и скрестил руки на груди. Бьюсь об заклад, что тоже боролся с моментами гнева или просто выбирал слова понежнее, чтобы убедить меня в своей политике.       — Я же не из пальца высосал! — оправдывался Флок, слегка стукнув кулаком по столу для доказательства своей правоты. — К тому же, они бы тебя не выпустили, если бы и правда устроили тотальную слежку.       — Мне сказали катиться оттуда, что я и сделала.       — Но опять же, все упирается в деньги. Кто за тебя платит? Кто деньги высылает, Бертольда? — Молодой человек яростно метал аргументами. — Тебя бы просто выперли за дверь, забыв о тебе окончательно. Не строй из себя жертву.       Кому-то я уже об этом говорила, но немного переиначенный вариант и в другом контексте.       — Пока работать не могу.       Похороны будут дешевле, чем моя скудная жизнь здесь. Брат предложил выйти замуж за американца, но эта затея мне кажется не очень.       — Жизнь — это и есть похороны, — мрачно констатировал факт Флок, — которым нет конца и края. Я это все видел в больнице.       Щёлк — и комплекс. Он видел, как умирал и страдал человек, и ему это было неприятно. Ценить и уважать живых, а над мертвыми подумает бюро похоронных услуг. Ах, как же тут выжить? Боялся не довести чужой последний вздох до умиротворенного преисполненного счастья, которое следовало бы в течение жизни и до самой могилы. Таких врачей не должно существовать. Как правило, сами раньше пациентов умирают в редком горе.       Я лишь только пожимала плечами и не отвечала из-за рассеянности. Флок постукивал указательным пальцем по нижней губе и слегка оттопыривал ее, приговаривая что-то вслух, щурил глаза, направляя взгляд куда-то в точку, взволнованно задышал: то глубже, то тише, то незаметно.       — Все хорошо? — уточнила я и отставила пустую кружку на столик. — Что-то случилось?       — Так, задумался. Все хорошо, — заверил он и взглянул на меня. — Еще заварить?       Я отрицательно покачала головой и поблагодарила за теплый прием, намекая, что мне пора.       Флок заметно скис, но подавлял в себе грустные ноты настроения, еще шире улыбаясь при хмуром и заспанном лице. Вот это действительно улыбка, мешающая всхлипывать. Как-нибудь я буду обязана зайти к нему еще раз, пусть даже за яйцами. Слишком была заметна его скрытная печаль в усталых глазах.       — Прости, но мне и правда надо идти, — оправдалась я и покрутила кружку. — Я как-нибудь позже к тебе зайду! И чай потрясающий.       Флок смотрел на меня с некой теплой надеждой на спасение своей души от грязных паутин его бытовых дней, пропитанных медицинским спиртом, как салфетки, и запахом иллюзирующего морфия.       — Что же, я буду очень рад, — подхватил он и поощрительно закивал в радость. — А куда направляешься?       — Там... на фестиваль. — Я отмахнулась, не придавая моему предстоящему событию никакого значения, чтобы не вызвать еще дополнительные вопросы.       Флок поскреб подбородок и заинтересованно замычал, будто действительно эта информация его привлекла.       — Вот как. С кем-то?       — С парнем из нашего университета. Райнер Браун, может, думаю, знаешь. Он выпустился.       Флок сосредоточенно застыл, при этом переводя взгляд куда-то в бок. Холодная гримаса истинно обжигала заостренными осколками льда эмоций и не оставила ни малейшего шанса на надежду, что это имя вызвало исключительно хорошие ассоциации.       — Вы знакомы? — Вопросительный тон акцентировал последнее слово и защелкнул ложь оковами, чтобы она не смела проскочить в речи Флока.       Юноша слегка вытянул руки ладонями ко мне, слегка ими тряс передо мной и моментально поменялся в лице.       — Нет, мы не знакомы. Я снова задумался.       — Я думаю, что тебе нужно выспаться после своих ночных бдений.       — Уж согласен так согласен.       — Ну тогда до скорой.       — Кстати, Бертольда! Принцессу Диану знаешь?       — Ха, спрашиваешь! Кто ж её не знает?       — Она говорила так: «Я бы хотела быть королевой людских сердец». Будь ею. Всё просто.       Всё же в сердцах других я поселилась.       И всё так и идёт своим чередом, всё бежит по своей реке, которая разветвляется на маленькие проделки нашей смешной судьбы, что снова доказывается определенными пересечениями людей в нашей такой многогранной жизни. Не смешно ли? Совсем ординарно.