Не губите алоглазого короля

      Приятно же, когда тебя хвалят, даже если кажется, что просто так. Не знаю почему, но мне было необходимо это услышать. Я же не просто так распалялась, чтобы хоть как-то выручить Райнера.       Выручить. Звучит как очередная миссия баптистской non-profitable¹, как тут любят говорить, организации. Чисто американская привычка.       Мне всегда было как-то не до комплиментов, точнее, я получала такие, которые мне вообще ну никак не подходили: ни по правде, ни по ситуации. Ну правда, какая из меня сообразительная девчонка, если я в школе на задней парте только и делала, что читала фанфики да выписывала новые слова из бота на Фейсбуке? Да и принимать привычные комплименты от кого-то всегда казалось сомнительной идеей, особенно те, что отвешивали моему лицу — а казалось, что по нему, — на котором гордо водружался аквилинский шнобель. Он настолько вырос за эти годы, что мог с легкостью вскальзывать в чужие дела, и мне не приходилось самой в них лезть. Так и запишу: мой нос жил своей жизнью и внезапно решил заскочить к вам на огонек. Уж не судите вы его! А меня — сколько угодно. Я все равно не чувствительна к комплиментам. Если тебя критикуют, это уже комплимент. Прям как для принцессы Дианы.       Вот я вернулась в комнату, а слизистая до сих пор горела после крутого кипятка. Надо теперь по старой немецкой традиции загасить пивом. Конечно, не хотелось сразу его травмировать своими причудами и с порога просить темное. Ладно был бы какой-то нежный аленький цветок, но это же был Флок. Это тот человек, к которому можно прийти за тесаком, чтобы кого-нибудь смачно прирезать, а не просить для разогрева ножичек. Попить чай перед фестивалем — это словно попросить пресловутый ножичек: глаза повыковыриваешь, кожу, может, исполосуешь, а драйва никакого.       После минутного зависания Флока мне сделалось не то чтобы тревожно, но немного боязно. Знаете, так выглядят люди, которым припоминаешь о бывших, и вместо того чтобы всячески предупреждать, чтобы к этим гадам не подходили даже на пушечный выстрел, они просто на минуту замолкают, пережевывают в голове слово «блядь», ставшее одним большим шаром вместо мозга, и выдают, что знать не знают и видеть не видели. Такие дела, как говорил Курт Воннегут. А как говорил Мураками? Надо бы полистать цитаты и выудить парочку, чтобы позлить Райнера.       Ну вот, теперь у меня вместо мозгов колыхается в ржаном поле мыслей слово «блядь», когда смотрю на закрытый дверной шкаф. Сижу сгорбившись на краю кровати и сцепляю на коленях руки в замок. Похоже на абсурд или как минимум на сцену из аниме, где два героя настолько друг друга ненавидели порознь, что от их ненависти слова все кончились. Просто сидят друг против друга и сказать ничего не могут. С Райнером в баре, конечно, было намного проще, хоть он и шкаф и его лицо было похоже на заклинившую дверцу, которую дергаешь-дергаешь в поиске позарез понадобившейся вещички, а открыть не можешь. И сидишь как дура, смотришь на этот шкаф, а там вещи, как мысли и травмы, валяются, пылятся. Пронзительная тупость.       Вот смотрю я на этот шкаф и жду чего-то. Надо бы шевелиться, двигаться, а то вдруг бабайка вылезет. Да, надо бы действительно завесить зеркало на досуге.       Настроение, по идее, должно быть боевое или же, наоборот, королевское, но душа плачет, потому что рейва не предвидится, а берцы и штаны-карго надо как-то иногда носить. В Америке, конечно, почти все хорошо, кроме студенческой работы, пива и рейвов. В стране, где как на дрожжах выросли театры обыкновенные, а не боевых действий мировых войн, всегда будет приятной экзотикой поделить колесо под техно в немецком бомбоубежище. Для меня же это было место, где я держала вентилятор около исступленно обдолбанной подруги и выгуливала берцы через пот и кровь. От мартинсов одна мозоль лезла на другую, а в жарком оверсайзном кожаном пиджаке с «Эйсоса» я квакала громче местных лягушек, которых мы встречали под утро, выходя из бомбоубежища, как отпрянувшие от музыкального сна вампиры. До сих пор помню, как угашенный первокурсник с исторического факультета встал передо мной на колени и начинал поклоняться мне, истошно скуля: «Афина Паллада, Афина Паллада!», — то ли завывая проклятья, то ли насылая благословения. Для меня эти ощущения были острее всего. Во-первых, бежишь умываться и оставлять шмотки в квартире подруги под угарным приходом, чтобы свежей пойти с родителями на церковный. Во-вторых, без наркотиков жизнь кажется еще более оживляющей, а впечатления — и вовсе впечатывающимися. Вот так эти вещи она мне и переслала в Америку, чтобы мать, копошась в моем чемодане, не спросила, что за гадость я с собой беру. Запомнила бы я иначе, бредя к дорожке от дорожки, что меня сравнили с воинственной девой? От эмоций куда больше сносит крышу.       А вот когда ты под кайфом эмоциональным, тебе хочется говорить. И говорить много. А говорить я не люблю. Вот когда я начинаю болтать без умолку, даже будучи совершенно трезвой, мне аж хочется застрелиться, чтобы прекратить это безобразие. Но при всем при этом я не могу сказать, что музыка для меня на первом месте. Нет, если мне не нравится музыка, то я никогда не пойду на рейв. Я буду искать другие способы времяпрепровождения. Я не люблю танцевать, даже если из меня делали юное дарование, но люблю, например, сходить в музей. Или на грустный фильм новой французской волны. И выпить газировки. А потом пива. Хочу пивную газировку. Интересно, среди кучи СВЧ-пицц и в пирожных, где сахар в пропорции к муке два к одному, есть пивная газировка? Я люблю пиво, а пиво — меня; хотя нет, иначе почему я просыпаюсь похожей на рыбу-каплю?       А выходишь на поляну, посреди птичек и пьяного галдежа, оглушающей рвоты идешь. Идешь домой, чтобы вновь там ждать.       Вот теперь пора в Америке понять простенькую вещицу: все, что ты делала раньше, и все, чем ты занималась сейчас, — это было очень хорошо, но все эти годы ты только и делала, что ждала.       Ждала, пока за тобою не приедут и не увезут туда, где будет очень хорошо и очень спокойно. Не сидела в засаде, не бегала с автоматом, не рыла ходы под землей. И не строила планы на будущее. Потому что планов никаких не было, только одиночный момент, за который ты хватаешься, как за псину, ринувшуюся за грабителем твоего времени, молодости и душевного равновесия.       Ты просто ждала — с ужасом, с тоской, с нетерпением и с надеждой.       Ты просто ждала, моя Бертольда. А лучше — Берта. Бертольда так бы и беспробудно ждала у моря погоды, а Берта начала хоть что-то, да понимать. Берта начала что-то, да делать.       Берта. Бертольда. Есть же в этом что-то символическое, а частенько — что-то символьное, а иногда — и вовсе от лукавого.       Когда я думаю о своем имени, мне кажется, что какая-то чужая натура, соседствующая с моей, хочет меня вытеснить из моего же тела. Как друг-алкаш из соседнего подъезда, так сказать, на скамеечку садится и глядит на меня, посматривает. А когда просишь его отойти, пересесть, улететь на другую планету от греха подальше, он горделиво, по-мужицки пафосно заявляет, что он Бертольд: великолепный и господствующий. Переводится вроде бы так. А потом прилетает в белом одеянии Берта, наказавшая строго соблюдать пост на Эпифанию, щелкает грозной сизой мордой перед порозовевшим Бертольдом, стукнет гусиной лапой по земле, а потом как клацнет саблезубо — и нет головы Бертольда; как рукой замахнется — и живот вспарен; как кулаком засучит — и в животе его солома с камнем. И теперь остаемся мы вдвоем: только я и Берта. А если она иногда и поглядывает на меня через окошко, как я вяжу жизнь свою, то будет радоваться, богиня эта. И все по ее завету: льняной ниткой по дням-жаровням, а шерстяной — под морозящим солнцем-колоконцем.       Правда, я еще была Большеногая Берта. Подробностей не помню, но помню, что все эти женщины были с прибабахом. А еще из истории помню, что была прекрасная и богобоязненная дочь франкского короля Шарибера Парижского, вышедшая замуж за Этельберта, короля кентского. Она даже его покрестила вместе со своим королевством. То ли из любви, а то ли из принципа. Сложно умирать, зная, что ляжешь с любимым не под одним крестом. В современной интерпретации сложно было бы умирать, не разобравшись с дерьмом друг друга. Видно же, что все Берты в чужой монастырь со своим уставом лезут. Правильно меня прозвал Райнер, этот алоглазый король. Как бы его только не сгубить.       Именно тогда я поняла, что, как и любовь, работа и музыка, рейв — это тоже ощущение. Сейчас, спустя несколько лет, я люблю рейв всем сердцем, но уже не могу представить его без одного человека — без себя. Поэтому мне так тоскливо без Германии. Но другого выхода не было. Я скучаю по тем временам, когда были все на одной волне и когда никто не мог представить, какой окажется наша дальнейшая жизнь. Я безумно скучаю по рейву и по тому ощущению свободы, которое он дарил. Возможно, я больше никогда не испытаю такого. Но этот рейв навсегда останется в моих воспоминаниях. Он был первым в моей жизни, и я не могу представить себе ничего лучше. Он меня многому научил. В первую очередь — любить себя. Но удается это как-то с переменным успехом, и, похоже, это очередной школьный предмет, по которому я заслуженно получаю плохую оценку.       В шкафу — полупусто, а в голове — как в Нарнии. Юбка в клетку, а в клетке — я. Чайное платье в цветочек — моя тайная любовь к полуэротическим нимфеточным фильмам, где плыла только красота размывавшегося цвета, богобоязненность и куцее бесстыдство режиссера. Куртка с «Эйсоса». Черные брюки-карго. Сетчатый кроп-топ с длинными рукавами. И ни одного намека на простоту одноэтажной провинциальной Америки.       А намек на простоту одноэтажной провинциальной Америки — это низкие джинсы «Армани» на бедрах. И нет, не от «Армани», а от «Диора», и то купленного на сейле. И вообще я тут, в общем-то, ни при чем. Просто сегодня я как-то особенно хорошо понимаю, что такое Америка в смысле джинсов.       В этом и была ее суть — в простоте, в легком минимализме, а не в нарочитом немецком эпатаже, где на кинк-вечеринке сантехник-бдсмщик гладит и свою, и хозяйскую трубу. А «Киткат» в Берлине — не просто шоколадка. Но это была не совсем та простота, которую я всегда хотела увидеть в ней, в Америке-то. Мне было страшно на нее смотреть, потому что в том, как она стояла, — не было ничего немого. Все было сказано и все было понято.       Пойдем от обратного: чайное платье, берцы и пиджак.       Я все перепроверила: вроде все забыла и ничего не взяла. Осталось только взять с собой здравый смысл, засунуть его в сумку и доставать его время от времени, словно череп из «Гамлета» и, трагично посматривая на него, тяжко вдыхать: «О, бедный Йорик! Ты видишь, кто рядом со мной сидит? Целый Райнер Браун, за которым я бегаю и за чей счет я самоутверждаюсь. Ну и что, что он может меня сегодня накачать наркотиками и изнасиловать? Зато перед смертью буду знать, что он все равно останется хуже меня. Выслушал? Теперь давай на боковую». Как и должно быть этим вечером.       В общем, сегодня у меня будет отличный вечер. А может быть, даже лучше, чем у Райнера Брауна. Я посмотрела на часы: пять пятнадцать. Я быстро оделась, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Так спешила убежать от себя, что забыла надеть на свою ночную рубашку ошейник, а на халат — поводок. Держать себя надо всегда в руках, верно? Но в моем случае — лишь только на цепи. Только куда себя привязывать? Только главное — не «к кому».       Пока я переодевалась, напяливая на себя платье, болтающееся как на казнящем колу теле, я краем глаза посмотрела на свой профиль. Что-то в этом есть цепляющее и даже веселое: интересно, раздавит ли меня сегодня новость, свалившаяся с неба, как падший Палладион? Где же твоя тога, Афина? Где же твой праздничный рождественский саван, сулящий кару, богиня Берта? Не давят ли тебе твои мартинсы, Большеногая Берта?       Вместо нескладного дерматинового манекена, как говорил иногда мне папа на мою угловатую фигуру, мне из зеркала улыбалась девушка в цветочном платье. Ну и бабайка. Не бабайка, а богиня Берта: добрая к послушным детям и роковая к злым отпрыскам. Так почему же я саму себя считаю злой? Мне что, соломы в животе не хватает? В голове ее и так предостаточно. Прекрасные божественные дары.       И с этой бабайкой, а вернее с ее отражением в зеркале, я отправилась в коридор, закрыв за собой не только полупустую комнату, но и мое душевное спокойствие. Даже яйцами сегодня не отзавтракала: побуду энергетическим вампиром у Райнера Брауна. И только попробуйте пошутить.       Мне посигналили снизу. Вот я и дождалась, когда за мной приедут и увезут, а куда — пока не знала, но наивно верилось, что куда-то, где будет тише сердцебиения Райнера на заднем сидении и моего звериного рыка на его очередную колкость да гадость.       В коридоре было как всегда: полупусто, полупыльно и полутихо. Из запертой на ключ таинственной сто тридцать пятой комнаты разлетались голоса на французском и делали то шмяк, то шлеп, то cheum² об закрытую дверь.       В этой комнате проживали ребятки, с которыми мне тоже удалось подружиться. Когда мне надоедало пылиться в комнате или я просто слишком уставала от напора Конни, я стучалась в сто тридцать пятую и бодро спрашивала: «Ну что, примете?» Вместо яиц и бекона у них обычно плесневел камамбер, холодилось пиво да морозились круассаны, купленные в «Севен Элевен». Они ими давились, но традиции истинного французского завтрака все же не предавали.       С ними было как-то неоднозначно: вспыльчивый, но все же местами учтивый Жан Кирштайн, студент-историк, мог перед кем-то распаляться, ругаться в душе, препираться со своими соседями — а с ним, на минуточку, жили два брата! — но всегда останавливался, когда появлялась девчонка или маячил комендант. Не то чтобы он боялся авторитета или оттянутого уха — попробуй дотянись до этой громилы! — просто, как он сам признался, не хотел огорчать людей, с которыми был в приятных отношениях. Еще Порко, посылавший Жана за пивом, часто костерил его за то, что тот мог часами болтать с охранником общежития и расспрашивать о его дне. На его нотации: «Здесь, чай, не Франция, а с рикенами нечего балакать» — Жан лишь только громко хмыкал. Что мне в нем нравилось? Он знал, как правильно подобрать обувь так, чтобы ноги не отваливались. Он работал на полставки в обувном магазине и знал ответы на все пять вопросов мира галантереи: почему важно смотреть на задники, кто делает добросовестно, как отличить паль от оригинала, где можно заказать дешевле и на что лучше баксы не тратить.       Порко — неславный малый. Если бы я училась вместе с ним в школе и учитель химии вдруг решил спросить, какое существовало самое воспламеняющееся вещество, я бы без тени сомнения, но с тенью сарказма ответила, что кровь Порко Галлиарда. Он резко обрывал, втискивался в разговор, чтобы вставить свои пять центов, и включал на весь корпус французский рэп. Иногда выходил в тот самый пресловутый коридор поиграть в петанк, пока учебный год не начался и остальные американцы не прибыли в аккурат к его игровому позору, потому что Порко не особо-то и умел в этот петанк играть. Да никто и не понял бы, кроме меня, Жана, Флока и Марселя. А еще он отказывался становиться офисным планктоном, поэтому крутил игровые стримы, но в основном на франкоязычную аудиторию: американцы слишком жестоко шутили над его акцентом, но за его реакцию, как ни странно, хорошо приплачивали. Так Порко монетизировал свою агрессию, пьяную лень и праздное безделье.       Марсель был тем самым химическим элементом, который я добавляла, чтобы потушить реакцию в лабораторной колбочке, но выходило все с точностью до наоборот. На первых порах моего обживания я пыталась звонить Марселю, чтобы он быстрее вышел из туалета разнимать двух соседей, но выходило что выходило. А еще он работал в продуктовом маркете и частенько притаскивал что-то списанное.       Крики резко утихли, и мне чуть ли не разбили нос резко распахнувшейся дверью. Не разбирая дороги выскочил Порко, попутно одергивая вниз покосившуюся на плечах куртку-бомбер. В проеме возник раскрасневшийся Марсель, а из глубины комнаты лился спокойный, почти тихо-речной французский вокализм Жана.       — Ой, Бертольда... — Марсель как-то неестественно смутился. Обычно так делал Жан, когда я не вовремя заставала их потасовку, хоть и не на родном языке. — П-привет... Как дела? Клевый прикид.       Я вздернула бровь.       — Дела идут, контора пишет. А вы тут чем занимаетесь?       — Да так, потихон... — Но его окликнул Жан. — Так, сейчас, погоди, дела решим. Заскочишь через минутку к нам? Поболтаем.       Марселя вновь настоятельно позвали, и он исчез в пучине комнаты, не закрыв за собой дверь.       На ее внутренней стороне висел календарь с отметками разных цветов. Я прищурилась, чтобы понять, что это такое. На этой неделе было три зеленых кружочка, а красных и желтых — всего по два. Скорее всего, опять что-то не поделили. Например, затеяли уборку, и на этот раз настала очередь Порко, которого, как Синдзи из Евы, было почти невозможно выцепить из сети проводов. Теперь Порко был в состоянии «берсерка».       — Опять не поделили.       Я испуганно развернулась. Передо мной стоял Флок, вылезший из своей обители. Он меланхолично потирал тарелки, но какая-то странная ухмылочка пронзила его уставшее лицо, словно он в газете вычитал знакомый анекдот, который ему грел сердце и все так же веселил.       — Видишь календарик, — он указал освободившейся рукой на дверь, — во-он там.       — Ну да.       — Это дроч-календарь.       — Чего?!       — Добро пожаловать в общагу, Бертольда! В место, где все борются за свое личное пространство. Вот цветами отмечают, когда кто планирует дрочить. По ходу, кто-то третий раз за неделю собрался. — Затем Флок постоял, поглядел на календарь, будто на эксклюзивный экспонат в музее, и одобрительно цыкнул зубом. — Чудесное изобретение. Так, ладно, золотая моя, убегаю дальше намывать, — и с этими словами скрылся восвояси.       А что мешало укротить свою необузданную плоть в тиндере или в душевой, — для меня останется загадкой. Видимо, французы любили любить себя открыто и комфортно.       Эти трое меня начинали пугать все больше и больше. Но раз пригласили, надо войти. А то чего как-то не по-товарищески?       Я постучалась, и мне живехонько открыли.       В комнате трещал вентилятор и гудел компьютер. Марсель указал мне на свою наспех заправленную кровать, на которую я и села.       Жан откинулся на спинку стула и легонько покручивался на колесиках, медитативно зарясь в потолок и закуривая дымящийся косяк. В другой руке он держал зеленый маркер. Он неслышно поздоровался, отрывая затылок от спинки стула, и продолжил вновь вертеться на месте.       — У вас все, это... нормально? — Я старалась как можно естественнее звучать, будто бы я не услышала тайну, которую хранили только от меня за семью печатями.       — Да лучше всех. Просто Порко снова пмсит, — с дребезжащей сталью в голосе ответил Марсель, доставая из холодильничка-малорослика пиво.       Я расслабленно вытянула ноги и чуток отодвинулась подальше от катающихся мужских ног.       Из крупных колонок, недавно приобретенных Порко на донаты, играл французский рэп. Чтобы как-то снять напряжение, я демонстративно включила «Шазам», делая вид, что мне понравился трек.       — Это Некфё, — сказал любопытный Марсель, смотря в мой телефон. Холодильник захлопнулся. Я его даже как-то растерянно поблагодарила. — Знал, что тебе понравится.       — Просто когда у всех одновременно выходной, настает пиз... — Жан тут же осекся, — апокалипсис. В тесноте да в обиде.       — И куда убежал Порко? — спросила я.       — Да куда глаза глядят. Брата, что ли, моего не знаешь?       А оказалось, не знала. Как же хорошо, что у меня пока что не было соседки. Но как только въедет новая девчушка, с которой мне придется квартироваться в бостонском браке, то и без календаря будет все предельно ясно. Сексуальность и все, что с ней связано, вводили меня в какую-то тоску. Ребята на вечеринках у Конни любили постоянно о сексе трепаться, но от этого как-то уши вяли. Не от зависти, а от банальной скуки. У кого-то рот болел от минетов, а у меня — от зевоты.       Жан снова крутанулся, по инерции скользя по ламинату.       — Qu'est-ce que tu fous ici mec!³ — Эту фирменную фразу братьев Галлиардов, которая передавалась, по всей видимости, от поколения к поколению, я уже знала наизусть.       — Да еб!       Жан сделал резкий полуоборот на кресле, задев мою голень, и принялся сворачивать браузер, но полуголая девушка с красным шарфом на шее, развлекающаяся с вибратором на весь экран, станет моей второй после Райнера психологической травмой.       — Ой, Бертольда, прости! — Видимо, Жан еще не раскурился как следует, и чувство стыда жгло легкие сильнее конопляного дыма.       Я издала нервный, но в то же время поддерживающий смешок и, взяв пример с Райнера, решила сделать чистосердечное признание:       — Да ладно вам, ребята, что как неродные-то! Что там по графику не поделили?       Казалось бы, прозвучало достаточно двусмысленно. Жан от неожиданности выронил косяк из рук, Марсель, очнувшийся после секундного замешательства, выпалил еще порцию французских гадостей, подбирая с полу упавшую самокрутку.       С улицы раздалось злостное бибиканье.       — Эй, ведьма, ты там французский выщип на очке Порко Галлиарда делаешь?       Теперь лицо Жана метаморфизировалось в одну большую злорадную ехидну: его тыльная сторона руки вытирала проступившие на глазах слезы, а сам юноша согнулся в три погибели, стараясь собрать воздух в легкие.       Рыжевато-карий взгляд Марселя забегал дикой лисицей по сторонам — он смотрел то на меня, то на Жана. И, кажется, оба из нас что-то не до конца понимали. Или, наоборот, Жан понимал все, и от этого ему было задорно до истерики. Главное, что он о произошедшем инциденте вообще позабыл. Марсель расколол в пустоте острое «putain», чуть ли не хватаясь в панике за голову.       — Да что случилось? Он же дебил, — непонимающе вставила я свое слово, но, чую, это погоды не сделало.       — В том-то и дело, что он дебил. Но Порко дебильнее.       По обеспокоенному и одновременно обреченному лицу было ясно, что наверняка Порко и Райнер особо никогда не дружили. Говорят ведь, что ненависть сильнее любви. Даже после выпуска официант полюбовно не забывал своего давнего неприятеля.       — Прием-прием, как слышно? С вами говорит Браун Райнер Германович.       Голос Райнера взорвался оглушающим механическим звуком. Помехи шебаршили снизу, пробиваясь на третий этаж общежития. Я пронеслась мимо парней к окну и, приоткрыв его пошире, облокотилась на подоконник.       Райнер в солнцезащитных очках держал у рта маленький темно-синий рупор и листал что-то в телефоне. Моя жизнь все больше и больше напоминала пресловутый фильм новой французской волны, осталось только проявить его в черно-белых тонах. Господи, какая моча ему в голову ударила?       — Уважаемая Бертольда Хильда Гувер, родившаяся тридцатого декабря в тысячи девятисот девяносто шестом году в городе Бранденбург-на-Хафеле, для вас нужно особое приглашение? — запинка. — Так, сейчас страница прогрузится… — Райнер начал внимательно всматриваться в телефон и затем крикнул, словно сотворилась на глазах необъяснимая эврика: — Да ты, Бертольда, оказывается, настолько умный человек, что в честь тебя школу, в которую ты ходила, назвали. Вы-ле-зай!       Он на полном серьезе полез на мой профиль в Фейсбуке. И ведь неясно: то ли меня оригинально позвали на свидание, дабы блеснуть перед космополитами-младшекурсниками, что ему удалось закадрить так ловко и бойко без одного месяца первокурсницу, то ли он решил на мне оторваться сполна за все те минуты нашего непонятного короткого общения, за которые я успела ему всю плешь проесть?        Райнер положил руку с рупором на капот машины и уставился на меня. Он слегка подбоченился и принял легкую позу, вальяжно подогнув одну ногу под другую. Кажется, ему это было не впервой.       — Он совсем больной? — злобно прошептал у меня за спиной Марсель.       Я обернулась на голос. Марсель уже было собрался выходить из комнаты, в которой приключения случались цепной реакцией, как неудавшиеся у школьников-пройдох опыты, но Жан его тут же остановил. Они начали, как я поняла, пререкаться на французском и рьяно жестикулировать, доказывая друг другу, кто из них больший дурак. Но выигрывал в этой схватке обрусевший прус.       — Берта, маленькая ведьма, просим вас спуститься с этажа цирковой арены на съемочную площадку. Повторяю последнее китайское предупреждение: Берта, маленькая ведьма, просим вас спуститься с этажа цирковой арены на съемочную площадку.       — Эй ты, алкаш-бодибилдер, это кого ты тут клоунами назвал?!       Завидев, как воинственно на него надвигался Порко, замахиваясь кулаком, я выбежала из комнаты и рванула вниз по лестнице. Только этого мне не хватало с утра пораньше! Можно помахаться где-то в другом месте? Например, на помойке. В Калининграде. Во Франции. У черта на куличках.