Обучение доктора Джона Уотсона

Джона трясет от наркотика и секса. Он ощущает между бедер что-то влажное, стоит ему свести ноги вместе. Воздух застревает у него в горле, когда он осознает, что это сперма Шерлока. Джон зажмуривается. Дышать носом. Вдох. Выдох. Еще раз. Вдох. Выдох. Он уже чуть спокойнее, когда снова открывает глаза, но все же перекатывается на бок, подальше от мокрого пятна. Джон размышляет, что надо бы встать и перелечь на кровать. Он абсолютно вымотан и просто хочет ненадолго забыть обо всем. Но он не только липкий до костей – к его единственной кровати все еще прикреплены ремни. Джон соскальзывает на пол, голый, как Адам. Бетон холодит кожу, но он пытается это игнорировать. Как и голос внутреннего врача, твердящий, что завтра он превратится в один сплошной комок боли. Бывало и хуже. Джон проваливается в беспокойный сон, игнорируя боль в спине из-за сырого бетона и синяки, наливающиеся на руках. Ему снятся сны – о стремительных ветрах, и слепящем солнце, и грохоте выстрелов, и запахе крови. Резко проснувшись, он осознает, что его по-прежнему окружает лишь ненавистная белизна. Внезапно его наполняет такая тоска по его забытой реальности, что он едва не плачет. Его внутренний голос врача оказался прав, как обычно. Он кряхтит, вставая. Он неприятно липкий и вовсе не хочет вспоминать, почему, но образ придавившего его вздрагивающего тела все равно въелся в мозг. Джон сглатывает желчь. Он проскальзывает к раковине, и его горло сдавливает то, какая неловкая у него походка. Боковым зрением он замечает красный мигающий огонек, обозревающий его тюрьму. Отдернув занавеску, он свирепо взглядывает на этот предмет техники. Возможно, он мог бы подвинуть стул или стол и вырвать эту штуку с мясом. Конечно, глупо так поступать, но он близок к тому, чтобы наплевать на все. Резко задернув занавеску, он принимается мыться, но пользы от этого не больше, чем вчера. Отскабливая сперму со своих бедер, он отчаянно мечтает о мыле. Или щелочи. Еще лучше – кислоте. Стоп, говорит он себе. Сейчас не нужно калечить самого себя. Он не заперт в своей квартире, доводимый скукой до безумия. Он пленник, и он может вырваться отсюда. У него есть реальный враг, против которого он может сражаться. Да, мы все видели, как хорошо ты умеешь противостоять ему, шепчет Голос в его голове. Последний раз он слышал его, когда смотрел на лежащий на его коленях Браунинг, прежде чем ему позвонила пьяная Гарри. Заткнись, отвечает Джон собственному сознанию. Он дважды накачал меня. Не особо, мать вашу, честная борьба. Он ошибется, и я его подловлю. Да, но хочешь ли ты? Джон перестает отскребать ногтями кожу. Признай, продолжает Голос, тебе понравилось. Заткнись, повторяет Джон, возвращаясь к водным процедурам. Тебе понравилось, когда он был с тобой груб. Ограничивал тебя. Контролировал. Заткнись. Это неправда. Разве? Неужели ты не был рад, что кто-то наконец потратил время и внимание на то, чтобы трахнуть тебя? Чтобы заставить тебя захлебываться? Голос стал громче. Это было отвращение. Правда? Я не знал, что стонать, задыхаться и почти умолять позволить тебе кончить – это такой новый способ выразить отвращение. Хотелось бы мне увидеть, что бы было, если бы ты был глубоко возмущен. Я сказал, заткнись. Он тоже растянул удовольствие. У кого-то давненько не было такого классного секса. Он, блядь, изнасиловал меня. Закрой. РОТ. Да, изнасиловал. И знаешь что? Готов поспорить, если бы ты хорошенько попросил, он бы сделал это снова. И на этот раз он заставит тебя умолять. - ЗАТКНИСЬ! – прокричал Джон, ударив кулаком по стене. Этого было недостаточно. Он ударил снова. И снова. И снова. Костяшки были разбиты и оставляли на идеальной стене багровые полоски. Он переключился на свою не ведущую руку, повторяя это бесполезное действие, пока на обеих руках раны не стали одинаковыми. Джон всхлипнул, падая на колени и хватаясь окровавленными руками за голову. Кожа горит, и он открывает глаза ровно настолько, чтобы увидеть кровавые царапины от ногтей по всему телу. Его зад, скорее всего, хуже всего. Судя по тому, как постоянная ровная боль сменилась сильным жжением кожи его задницы. Пронзительный стон вырывается из его горла, и Джон покачивается вперед-назад. Он понимает, как жалко это выглядит, понимает, что обязан склеиться так же, как расклеился. Он должен быть британским солдатом, которым он был с тех пор, как играл в войнушку с Гарри. Но прямо сейчас, под защитой хлипкой занавески, он немного побудет Джоном Уотсоном.