День Валентина

                    Настроение у меня отстойное. Суббота. Комплекс из первых нужд — спать и ебать — раскатывает меня по кровати, причём второй всё равно разбудил бы, но значительно позже. А вставать сейчас пришлось по будильнику в эту жуткую субботнюю рань. Батя, упорный коммунист, умотал вчера в командировку. И, как бы я ни отпирался, авторитетно убедил перед отъездом, суля исключительными лишениями различных возможных перспектив в случае отказа сходить на сегодняшний митинг, что явка моя строго обязательна. Чему, что посвящено, я в подробности не вдавался. Зафига коммунистам устраивать митинг в такой холод, в девять утра, в субботу, двенадцатого декабря? От меня требовалось лишь поприсутствовать для количества, и ладно. Закрывшись в ванной, пока дрочил на светлый Лилькин образ, быстро просыпался. Язва мелкая. И не распрекрасная же красотка, и характер ежовый, а член мой с образом этим ложится, да с образом этим встаёт. Живёт в квартире надо мной, слушает жуткую Бритни Спирс на громкости, которую я себе не позволяю, чтоб Металлику послушать, и знать не знает про то, что я её уже имел в своих фантазиях неоднократно. Но мне нравится. Когда я слышу в очередной раз «Hit me baby one more time», я знаю, что она дома, ходит, что-то делает там, надо мной. Может, даже голая. Эта запредельная фантазия голой Лильки, которая обрывалась в моей голове на её обнажённой груди, просто выносит меня, кажется, что нескончаемым оргазмом, в потолок.       Загрёб, как получилось, пятернёю волосы, резинкой затянул. Над гардеробом не раздумывал: вчерашние джинсы я всего раз надевал, да и не такое и мероприятие — на митинге поторчать — кому я нужен? По пути на кухню натянул водолазку. О! Меня уже ждёт чай. Отличная температура, как раз чтоб быстро выпить и бежать.       — Стас, вот оболтус. Сам себе сделать не мог? — Мама прошла к плите, снова ставя чайник на огонь.       — А я и смотрю, что он почти несладкий. — Дожевав пряник, запиваю его остатками чая. — Я думал, что ты мной так озаботилась, прости, спешу.       — Артём приболел, я ему делала. Ты бы хоть причесался. И пуховик надень, там холодно, — уже вдогонку. Зачем причёсываться, в шапке же, кто так увидит? И неделю назад — с боем — я еле вытребовал покупку этого двустороннего пуховика. По мнению родителей, слишком навороченная была покупка. Конечно, как же не надену? На митинг мы должны были идти вместе с Артёмом, младшим братом. Хитрый засранец, приболел он. И чай ему в постель, и никакого митинга. Сразу стало понятно, чего он вчера так гладко на всё согласился, в отличие от меня. Вот я лопух. Мчу по ступенькам вниз, застёгивая пуховик. На площадке второго этажа из-за батареи выковыриваю пачку сигарет из прочего мусора.       — Мелкий ещё курить, не вырастешь. — Баб Шура снимала показания со счётчика, стоя на пролёт выше меня. Я пролетел мимо, сразу и не заметил её.       — Доброе утро. Я сегодня брошу. — Ухмыльнувшись, сунул одну сигарету за край шапки у виска. Ну вот, уже за батарею и не спрячешь. Быстро спустившись, толкнул входную дверь и чуть не навернулся сразу на пороге. Почему-то злостный гололёд развеселил. Жиденький снежный пенопласт гоняло ветром по ледяным дорожкам. Зима — не зима какая-то. С самого начала декабря шли дожди и температура упорно держалась в районе пяти градусов выше нуля. Я думал, что хуже погоду в декабре и не придумать. Но вчера поднялся ветер, и целую ночь моросил дождь, а к утру всё аккуратно сковало ровной коркой льда. Небо хмурилось, и сверху изредка срывались снежные крупяные шарики. Решил, что к парку Горького всё же дойду пешком, ходьбы той — пятнадцать минут.       Я пока докатился до парка, похоронил и помянул в себе фигуриста раз пятнадцать. Редкие отважные прохожие семенили по льду, периодически наворачиваясь, обогащая мой подростковый лексикон в попытках вновь подняться. Особенно здорово всё было с подземными переходами. Не сумев вовремя затормозить, кубарем свалился вниз по ледяным ступенькам — хорошо, они почти не ступеньки. Спуск плавный, ничего толком не отбил. И чуть не навернулся снова, едва поднявшись. Аккуратно встав, я собрался вновь скользить, как наверху по льду, а льда и нет. Сверху, глядя на меня, ржала компания пацанов на вид старше меня года на два-три. Ну-ну, не стойте мимо, вниз спускайтесь, я теперь смеяться буду. Я скрестил руки на груди, ожидая. Трое из них, одёрнув ниже куртки, плюхнулись на зад и покатились, как с горы по пологим ступенькам. Ещё двое спокойно съехали по перилам. Когда следующий развернувшись боком стал спускаться, быстро перебирая ногами, будто собрался идти вбок, а не вниз, я плюнул на это цирковое представление и поспешил на выход — одолевать подъём. Настроение снова рухнуло.       У входа в парк — под памятником Ленину и красными знамёнами — толпилось человек семьдесят самых отважных и убеждённых партийных фигуристов. Поздоровавшись с дедками-завсегдатаями, кого знал, отъехал в сторону под ёлочки, чтоб сильно не светиться никому с сигаретой в зубах. Можно уже и не высовываться, явку мою засчитают. Митинг — глупость та ещё, особенно в гололёд. Решено было исключить перемещения и просто покричать в рупор — это всё, что я понял, и не слушал больше.       — Слава КПРФ! — прокатилось сзади громкое «р». От неожиданности чуть не проглотил сигарету.