День Валентина

                    Наши дежурства по дому — обычная семейная практика. Мы с Артёмом и Светкой, нашей старшей сестрой, по очереди убираем общие комнаты — зал и кухню. Так получается, что двое где-то убирают, третий — выходной. Ну и конечно, следим за порядком в наших комнатах. Мы с Тёмой — в своей, девчонки — в своей. Маняша, младшая сестра, в уборках ещё не участвует официально. Но я ей очень благодарен — она из нас самая чистоплотная и порядочная. Не помню ни разу, чтоб она где-то насорила или не вымыла посуду за собой. Постоянно что-то мастерит из тряпочек, вышивает, и ни соринки вокруг неё. В зале убирать просто — там никто бардак не наводит — телевизор почти всегда оккупирован мамой, а смотреть «Дворцовые перевороты» и прочую муть никому не хочется. Поэтому обычно там достаточно поправить покрывала на мягкой мебели, ковёр пропылесосить да иногда пыль протереть. На кухне же постоянно кто-то ест, пьёт чай, что-то просыпает и проливает на пол. И если за собой обычно все вымоют свои приборы, кроме исключительных случаев и общей посуды, то Артём даже этого никогда сам не сделает. Получается, что это как бы дежурство уборки за Артёмом.       Особенно сегодня. Я только домываю пол — и он идёт сделать себе какао. И пол, и стол сразу в какао-порошке и сахаром везде просыпано. Я домыл посуду — и Артём из комнаты приходит с грязной чашкой. Конечно, просто ставит в раковину и плавно удаляется. Я для него совсем не авторитет. Физически он меня уже давно перерос, так что со стороны выглядит довольно комично, когда я, не сдерживаясь, пытаюсь отстаивать в споре с ним свою правоту. Ещё два года назад мы дрались постоянно. Но недавно он поменял свою тактику поведения со мной. Он исподтишка делал мне какую-нибудь гадость, а потом наблюдал за моей реакцией. И даже иногда не мог скрыть радости, когда меня наказывали за его проказы. Для меня это дежурство действительно единственное возможное наказание. А завтра я — в свою уже очередь — опять на кухне. Меня наказать-то больше нечем. Друзей у меня нет, никогда не гуляю. Телевизор толком не смотрю, сижу дома, книжки читаю, мне всегда было нормально. Но сегодня дома каторга. Скорей бы понедельник. Если б можно было, я бы так в Храме и остался до самого послезавтра, до тренировки в пятнадцать ноль-ноль.       Я шуршал по кухне, а сам представлял, как Лилька смотрит на меня восхищённо. В жизни даже если б она просто заметила меня, я был бы уже счастлив. Маленькая, кареглазая, с длинным тёмным каре густых волос. Очень яркая и гордая. Она никогда на меня не смотрела. Я сегодня спешил, домывал полы на кухне с жутким стояком под громкое «Oh baby, baby the reason I breathe is you» сверху, долбаный рефлекс. За сегодняшний вечер подрочить уже трижды успел. Все мои мысли крутились вокруг Джина, его обещания сделать меня мужественнее. Как я с его помощью стану спортивнее и привлекательней и сразу понравлюсь Лильке. А дальше она виделась мне уже трепетная и со всем согласная, и конечно, я представлял, как мог, её обнажённую грудь. Дальше груди уже ничего не думалось — в момент яйца ломило, аж уши закладывало.       Вечером я стоял перед зеркалом в ванной, вымытый с расчёсанными волосами. Намучился страшно. Волосы с лета отросли до границы нижних рёбер. Извёл почти весь Светкин бальзам для волос, пока пытался распутать валенок на своей голове, проще было сбрить разом под ноль. Всё равно половину, наверное, точно выдрал. Высокий, широкий лоб, прямой, даже слишком аккуратный нос, достаточно пухлые губы. Как я сделаюсь более мужественным с таким лицом, я не представлял. И волосы такие длинные, прямые и гладкие, совсем девчачьи. Меня радовало, что они хоть немного потемнели, стали уже почти тёмно-русыми. И цвет глаз сделался каким-то грязным, непонятным. А то раньше было совсем плохо: голубоглазый, золотоволосый скрипач с длинным хвостом. Маленький принц — Джин прав. На моём теле не было даже намёка на какую-нибудь развитость хоть какой-нибудь мышцы. И рост — метр шестьдесят три сантиметра — при моей тощей комплекции практически не оставлял успешных шансов моей фантазии, в которой я бы был мощным и литым. Только по-недевчоночьи широкие приподнятые плечи обнадёживали теорией поправимости виденного мною в отражении. Я представлял себя подтянутым, мускулистым и жутко популярным у девчонок.       Всю ночь снилась сегодняшняя тренировка в храме. Джин демонстрировал приёмы на Славке. Еле уловимыми движениями отводил его удары, фиксировал контроль и нещадно ронял его по бетону. В какой-то момент я оказался на месте Сокола. Толян пружинисто стал в стойку. Чуть согнутые в коленях ноги на ширине плеч, руки с развёрнутыми наружу слегка согнутыми локтями опущены вниз. Показывает мне взглядом на свои запястья — хватай. Я обхватил их, сжал сколько было сил руками. Не отпущу. Джин, едва отступив назад, приподнял локти и, резко скручивая предплечья встречно к своей груди, поднял мои вцепившиеся в него руки, будто рычагом, разжимая мои пальцы. Прокручивая свои запястья уже в обратную сторону, ладонями вниз, резко опустил их, и вот уже он держит меня за обе мои руки. Вокруг меня снова ёлка, кругом меня всё пахнет хвоей. Прямо передо мной выразительные карие глаза с загнутыми ресницами и улыбающийся большой рот:       — Группируйся. — А глаза у Джина даже красивые. Что? Группироваться? Как? Толян усмехается, делает шаг назад и, резко поворачиваясь ко мне спиной, одновременно тянет меня за руки, поднимая их почти над своей головой, бросает меня через левое плечо. Я очень быстро падаю, ударяюсь весь плашмя об пол. И просыпаюсь. Сердце бьётся где-то в горле, дышать нечем, кругом чудится ёлка. Неужели снова астма?