День Валентина

                    За ней оказалось маленькое помещение, оборудованное под раздевалку, завешанное камуфляжами и кимоно. На двери слева прикручена табличка, собранная из двух половинок «туалет» и «душ». На ней получалось, будто вода льётся в унитаз. Ну что, понятно. Я зарулил в комнату справа. Почти по всему периметру комнаты шли книжные грубо сколоченные шкафы. Только вдоль стены, что напротив входа, в левом углу стоял старый диван-книжка, дальше, впритык к нему небольшой стол да полка с посудой над ним. Ещё в разных частях помещения стояло табурета четыре разного калибра и степени потасканности. На них тоже стопками лежали книги. Их вообще было очень много. Джин по-турецки сидел у стола на диване и металлическими палочками уминал лапшу из глубокой пиалы.       — Освободи себе что-нибудь и присаживайся, стынет всё уже давно. — На столе для меня стояла пиала со скорой лапшой, но усилителями вкуса и другими добавками к ней не пахло. Жидкости было немного, Джин заправил всё мелко рубленными зеленью, морковью с чесноком и разными корешками. Сверху выложил консервированную рыбу. Рядом лежала вилка. — Итадакимас*, — приглашающе махнул палочками в её сторону Толян. — Аппетита приятного. Ешь, рассказывай.       — Что рассказывать? — Я подковырнул вермишель вилкой, отправляя в рот длинную гриву варёного теста. Обжёгся перцем, было очень остро и вкусно, я почти захлебнулся слюной.       — Да что хочешь рассказывай. Хоть планы свои, хоть желания. И сиди ровно. Не как посох проглотил, а то я от смеха подавлюсь. Естественней, вот так. — Одобрил мою посадку, прихлёбывая бульон из пиалы. Я рассказал, как бросил курить, как был наказан в субботу. О том, что решил всерьёз заняться тренировками, рассчитывая скорее вырасти и возмужать. А ещё про то, что снилось мне ночью и как я испугался, думая, что началась астма, проснувшись в темноте. Только про то, что в моём сне был Джин, я почему-то не захотел рассказывать, хоть остальное и лилось из меня потоком. — Спорт, конечно, полезен для физического развития. Но у нас важно и развитие духа вообще. Ты ещё немного вытянешься, но я бы не рассчитывал, что значительно. А вот самооценку и мировоззрение твоё мы откорректируем. Это можно. И не ходи такой хмурый, будто нет радости в жизни.       — Вот мне никогда никто не рад, чему мне радоваться?       — Почему ты решил, что тебе никто не рад?       — Ну, когда я прихожу, мне никогда никто не улыбается так, как когда проходит, например, Славка. Мне так — привет и привет. А когда он, то сразу всё откладывают, здороваются, как дела там у него и прочее… Я пока отжимался тогда, слышал, как его радостно приветствовали ребята, не пошедшие на митинг. Он потому и ходит всегда счастливый. А когда я зашёл, меня даже не видели.       — Он зашёл ещё в самом начале разминки, поэтому ребята и отвлеклись. А ты — в разгар тренировки, тогда уже никак нельзя им отвлекаться. Сокола приплёл, — усмехнулся Толик. — Да у него не жизнь, а сплошная проблема. — Я вспомнил, как Славик рассказывал о своей семье, и мне стало неловко. У него действительно море трудностей, а я запомнил его как абсолютно жизнерадостного, ничем не обременённого пацана. Наверняка это потому, что он мне незагрузно рассказал своё бытьё. — А ты обращал внимание, как ты приходишь и как приходит Сокол? Он всегда заходит с улыбкой, он сам рад всем. А ты ходишь угрюмый и всем недовольный. Улыбался бы — и тебе бы улыбались в ответ радостней.       — Так день у меня прошёл — говно полное, контрольную скорее всего завалил, чему радоваться? Может, я и хотел, чтоб мне обрадовались или спросили бы, чего у меня не так, я б рассказал. А меня и не замечают. Настроение ещё больше так портится…       — А ты попробуй улыбнуться, показать, что ты рад людям. Пусть это будет не широкая счастливая улыбка, не заставляй себя быть радостней необходимого. А глядишь, кто-то и увидит, что дела не очень, а ты всё равно рад встрече, да и поинтересуется, чего не так у тебя. — Джин разлил чай по большим кружкам, убрал в сторону пиалы и придвинул ближе тарелку с пряниками. Он рассказал, что Храм был образован больше пяти лет назад его учителем, Михалычем, как он его называл. И в нём очень аскетично жили действительно монахи, только боевые. Сам Джин и ещё пятнадцать парней разного возраста, но моложе двадцати лет никого не было. Что они изучали кучу видов боевых искусств: от самбо, до всевозможных «до»**, религию. Что Джину как учение ближе всего Буддизм, но в Бога он не верит. Ещё изучали психологию, философию и астрономию. Жизнь вели монашескую. У них был свой кодекс, которого жёстко придерживались. День был чётко поделён на три части: учёба, работа и тренировка. Они подрабатывали на временных работах, деньги складывались в общий котёл и тратились, в основном, на еду и неспешный ремонт помещений, который сами же и делали. Также покупались книги, очень много книг. При этом они не имели права озвучивать стоимость своих работ, брали сколько дают и делали, что велели.        _________________________       * Итадакимас (яп.) — приятного аппетита.       ** До (яп.) — путь. Карате до, дзюдо, айкидо и прочее — всё это пути.