День Валентина

                    — Корнеев, процедуры. — Я резко выпрыгиваю из сна, когда огромная медицинская сестра недовольно бухает металлическое «ухо», прикрытое марлей, на тумбочку совсем рядом со мной. На ней уже стоит пакет кефира, пара йогуртов и лежит плитка шоколада. Я даже почти способен это рассмотреть, но пока ещё больше догадываюсь по очертаниям и расцветке. — Дамочка, подвиньтесь. И сладости больному доктор не разрешал. — С края кровати быстро встаёт моя мама. Подхватывает с тумбочки плитку и отходит в сторону, придерживая края белого халата, наброшенного на плечи. Сестра милосердия, подхватив из лотка шприц и дав из него струю в потолок, немилосердно повернула меня одной рукой на правый бок носом в зелёную облупившуюся стену. Которая сразу будто прыгнула мне в лицо, и я поспешил закрыть глаза. Грудь сдавило, словно повязка туже затянулась, я невольно охнул. — Не сахарный, всего три трещины, — заявила она, приспустила на мне трусы, протерев мокрой ватой мою левую булку, и, не церемонясь, всадила иглу в ягодицу. Кажется, я только что прочувствовал зарождение нового синяка на своём теле. С той же лёгкостью вернула меня в исходное положение и приподняла верхнюю часть койки. А ведь за последние два года я прибавил в весе, оброс чуток мускулатурой. А она крутит мной, будто гравитация совсем отсутствует. Меня снова начало укачивать. Подхватив из миски пинцетом тампон, макнула его в маленькую банку тёмного стекла и практически полностью закрасила чем-то пахучим моё лицо. Повреждённую кожу сразу защипало. Я поморщился. — Жить будешь, — усмехнулась она. — Это выпей, не забудь, — рядом с йогуртами оставила маленький стаканчик с таблетками.       — Спасибо большое. — Мама, подойдя сбоку, положила в карман тёткиного халата мою бывшую шоколадку.       — Работа у нас такая, — улыбаясь, заявила та, подхватила свои причиндалы и выплыла из палаты.       — Зря вы ей шоколада дали. Обед уже кончился — она через полчаса сменяется, будут совсем другие сёстры ночью. Уже им надо было, — сказал, лениво листая какой-то журнал, лохматый мужичок в моём ряду, через кровать от меня. Его было плохо видно за обложкой чтива, только лишь макушку. Остальным не было дела до процедур надо мной, как всё гудело, так и не умолкало.       — Ничего страшного. — Мама вновь присела на край моей постели. — Ты почему прогулял весь семестр? — Удивлённой ни моим нахождением в больнице, ни состоянием она не выглядела. — Пока ты спал, приходил следователь, сказал, что был в университете, — там тебя никто в лицо не знает, что у тебя явок столько же, сколько допускается иметь прогулов порядочному студенту. — В палате было шумно, да и из коридора неслись громкие звуки какой-то возни. Так что, пользуясь случаем, она почти не сдерживалась. Возмущённо шептала, близко наклоняясь к моему лицу. У меня ещё слегка кружилась голова, и я не мог так близко на неё смотреть, чтоб меня не мутило. — Чего ты отворачиваешься? Отец, оказывается, в курсе всего и даже продолжает настаивать на покупке тебе компьютера. Я лично не понимаю, как он должен помочь тебе в учёбе, если ты и не учишься вовсе? — Сейчас, как никогда раньше, мне было плевать на универ, на такой давно желанный компьютер — на всё. Я хотел просто сдохнуть, жизнь моя всё равно кончилась. — Я попросила Лилю позаниматься с тобой. Она тоже поступила на экономический факультет, но в ЮФУ, если ты не знал, — с укором заявила мне мама. Я знал. Это она и помогла мне с поступлением. Давно мы уже не виделись. — И только попробуй не взяться за ум! Лиля такая хорошая девочка, когда тебя выпишут… — Дверь палаты громко грохнула о стену.       — Аккуратнее, косяк же…       — Кати́ давай…       — Ты груз придерживай, не умничай…       В палату ввезли кровать с дедком. Его левая нога лежала на возвышении, из-под простыни, наброшенной сверху, виднелись какие-то струны и бинты, угадывался вокруг ноги металлический каркас. В изножье койки была металлическая рама, на ней висел груз.       — Всё, фиксируй тормоза…       — Не тупая, руки-то проверил? — Подкупленная мамой медсестра брыкнула ногой фиксаторы на колёсах, придвигая бедром койку ближе к стене. Поправила стойку с капельницей. Я только сейчас заметил, что кровать у входа, на которой обитал один из картёжников, вынесли и сейчас на её место и устанавливали эту. — Всё, я домой.       — Проверил, иди давай. Бабуль, можете посидеть с ним немного, — это уже огромный сутулый санитар прокричал куда-то в коридор. В палату засеменила маленькая сухонькая старушка, присела на подставленный им табурет у койки деда.       — Спасибо, сынок, — похоже, будто всхлипывает. Мне плохо видно, всё ещё слегка расфокусировано, да и сидит она спиной ко мне. — Эх, дед… — вздыхала бабуля, а дед иногда чуть постанывал, и было непонятно, в сознании он или без чувств.       — Несчастная женщина. Не дай Бог никому такого горя, — запричитала тихонько мама, поднимаясь. Ей, видимо, стало неинтересно меня отчитывать, когда все в палате умолкли, наблюдая за тихонькой старушкой, и она засобиралась на выход. — Я завтра приеду, посмотрим, как ты. Доктор говорит, что желательно ещё пару дней хотя бы полежать. Но в понедельник, может, и выпишут, при условии, что будешь дома долёживать. — Будто отчитавшись, она мазнула по моей щеке губами и, поправив белый халат на плечах, пошла к выходу. В этот момент бабуля завозилась со своей тряпичной сумкой, вставая с табурета, поправила деду подушку с покрывалом.       — Не скучай, старый, я, если смогу, заеду завтра. До свидания, молодчики. — И поспешила из палаты вслед за моей мамой. Как только дверь за ней закрылась, тот же мужик с журналом, привстав на своей койке, заявил:       — Ну всё, держись, братуха. — Все сразу выжидающе уставились на него. — Бабка ему под простынь чекушку к стенке сунула. Пиздец чё скоро будет…       — А чё будет-то? — спросил высокий тощий парень с забинтованной башкой, что лежал теперь на койке у окна, вместо мужичка в ошейнике. Я проспал его заселение.       — Белочка будет, — видно было, что мужик сдержал в себе желание плюнуть. — Ай… — Махнул на всех рукой, не получив желаемой реакции. Вроде — чего вам объяснять?       — Да что за белочка-то? — пофыркивая, не унимался новенький. Сосед слева от меня заржал:       — Увидите, салаги.       Мужик с журналом снова лёг в кровать и отвернулся к стене, бурча еле понятно что-то вроде того, что мы ещё жизни не видели, если не знаем, что это такое. Инъекция, кажется, начала действовать, я потихоньку переставал различать голоса вокруг, они будто накладывались на меня однородным слоем какой-то звуковой каши.