День Валентина

                    Девятнадцать тридцать семь. Электричка почти через час. Совсем скоро уже, а я так и не увидел Джина толком. Зимой в полях тишина, всё засыпа́ет за ненадобностью пустой траты энергии. Особенно тихо кажется, когда полностью темнеет и снег становится монолитным отражателем света от множества ярких звёзд в чёрном, бесконечно глубоком небе. Любые звуки далеко разносятся, будто скользят по снежной глади совсем беспрепятственно, даже самые тихие. А там, внутри сторожки, весело — мне с улицы всё хорошо слышно.       Я весь оставшийся день занимался уборкой бани и подготовкой её к завтрашней растопке. Мы с Джином всегда ею занимались на пару. Но сегодня Толяну не до бани. На базу он приехал с шефом и его пассией, уже выпившие. За рулём сидел незнакомый мне молчаливый мужик. Странно, что Олег Константиныч не уехал сразу, как обычно, а остался. Ведь банный день только завтра, в пятницу. Славка уломал водилу сгонять в посёлок за сладким, и, вернувшись, они так и просидели весь день в общей кухне под чаёк. Мне было там не интересно. Я, вроде занимаясь хозяйственными делами, крутился вокруг сторожки, в которой уже почти весь день просидели Джин с шефом и Зойкой, длинноногой глупой бабой шефа. И старался без причины туда не заходить, хоть меня и не гнали, наматывал круги поблизости. Боялся, что буду постоянно на Джина пялиться, и не мог не поглядывать в окна. Соскучился по нему жутко. А он выставил коньяк и рюмки на журнальный столик, по центру дивана разложил нарды и уже три часа как не вспоминал про меня вовсе.       Я выметал дубовые листья и вспоминал, как пару месяцев назад здесь, как обычно, в предбаннике, Джин драл меня, сильно прогнув в пояснице, почти укладываясь на меня сзади. Я стоя упирался в стену руками, готовый скоро кончить, чувствуя, что Джин тоже готов. Как вдруг Толян перед тем, как кончить самому, прошептал за моей спиной, почти на ухо:       — Стас, кажется, я тебя люблю… — И я ощутил его руку на своём члене. Он никогда меня раньше так сам и не трогал и мне не разрешал дрочить во время секса. Оргазм накрыл меня в момент осознания только что произошедшего. Ноги подгибались, я помню только темноту вокруг и как пульсировал во мне его член. И раз — уже полусижу на лавке, упираясь спиной о его грудь. Сердце в груди ухает: «Та-дам, та-дам». Джин что-то мне рассказывает и гладит мои волосы, а я ничего не слышу за шумом в ушах. Это был самый мощный мой пережитый оргазм и последний раз, когда мы занимались сексом.       Я натаскал воды из колодца в бак. Натаныч, местный умелец, за бутылку обещал ещё на прошлой неделе посмотреть насос, но всё никак не доберётся из посёлка. Наколол дров, сложил в поленницу. Вымел и вымыл полки в парилке, убрал помывочную. Собрав все пивные кружки и кувшины под квас, сгрузил в пустой ящик из-под водки. Я как раз шёл в дом с коробом, когда увидел через окна веранды, что Джин с Олег Константинычем сидят над доской с нардами, а Зойка залезла с ногами на диван позади Толяна и, просунув своё правое копыто под его локоть, сама вся вжалась в Джина с бочины, вольготно умостив ногу на его коленях. Пальцами своей ласты, затянутой в сетчатый колгот, шевелит, глазки Константинычу из-за плеча Толяна строит. Кокетничает. Джин игриво водит бровями, пальцем елозит по её коленке вниз и обратно, шефу лыбится. Все счастливы. Первый порыв был: метнуться в баню за топором.       Но, взяв себя в руки, я шагнул на веранду.       — ...я, Никитин Андрей Романович.. — звукоизоляция в сторожке совсем слабая, да и тихо кругом, потому я слышу даже на улице, как монотонно бормочет этот приглушённый усталый голос. Похоже на диктофонную запись.       — Громче. — Требовательный второй. Глухой удар и следом тихий стон, будто Андрея Романовича только что пнули. И я знаю кто. Будь я глухим, всё равно, мне кажется, всегда узнал бы этот голос. Пусть и в такой плохой записи.       — Я, Никитин Андрей Романович, обязуюсь передать денежные средства… — Обе руки были заняты коробом с кружками, поэтому я прижал грудью коробку к стене, освобождая одну руку, смачно звякнув стеклом, открыл дверь. Запись прервалась.       — Малец, ты кто? — Олег Константинович, почти седой мужичок с пивным животом и выпирающими широкими усами, наблюдал мои манипуляции с посудой у раковины. Насос всё равно не работал, так что вымыть ничего я не мог, а просто составил всё в раковину.       — Это мой ученик Стас. Передаю ему свой опыт, — ответил за меня Джин. Нас уже как-то представляли друг другу, но сейчас шеф был пьян и ничего из раннего не помнил.       — Наставничаешь, значит? — хохотнул он, обращаясь к Толяну.       — Ага, жаль только на универ у пацана аллергия. Но зато в его лице есть помощь по хозяйству. — Сарказм Джина меня убивал. — На зиму-то все разбредаются. Надо же курей кому-то кормить, да, Стас? А дебет с кредитом и так сведутся кем-нибудь.       — Упрямствуешь, значит, Стас, в саморазвитии, не образовываешься, — Константиныч причмокнул задумчиво губами. — Ну ничего. Иди сюда, Стас, ёбнем.       — У меня электричка скоро, — заупирался я, посматривая на Толяна. Ждал, что вот сейчас он скажет, что как тренер запрещает мне пить или что-то в этом роде. И я смогу убежать. Я физически не мог наблюдать, как Зойка с пьяным озорством, искоса глядя на меня, возит свой наманикюренный палец вокруг уха Джина. Мне кажется, что вся скорбь мира была отражена в тот миг на моём лице.       — Не ссы за свою электричку, довезём тебя до самого парадного. — Шеф махнул рукою над доской. — Сойка, собери это. А ты, Стас, бери себе рюмку и присаживайся. — Зойка, потянувшись под рукой у Толяна, захлопнула доску и положила её на диван позади себя. Я представил, как я сажусь на диван недалеко от Джина, надираюсь коньяком, и, ужаснувшись возможным последствиям, взял табурет и сел напротив, с другой стороны журнального стола.