Divine profile

Краска вылезла за контур: впервые дрогнула рука. Юнги выругался и бессильно опустился на доску, прикурил с шестого щелчка зажигалки. Третий день от Чимина ни звонка, ни строчки. Сильно ощутимая разница с тем, что было прежде, когда Юнги приходилось даже отключать телефон. Если после метро в час-пик зайти в звукоизолированную комнату – будет тот же эффект, оглохнешь от тишины, услышишь как беспокойно топчется сердце и пострадаешь от собственного же дыхания. Ох, Чимин. Нагуляется, одумается и вернется, было бы о чем печалиться. На заграницу у него денег нет, а к родителям он вряд ли бы отправился. Наверняка перебрался к Тэхёну и Гуки. Вроде бы кто-то из них говорил, что они живут вместе. У Юнги все схвачено и почти под контролем. Кроме омерзительного давящего ощущения, когда глаза Чимина в тот вечер остановились на нем почти в слезах. Если бы Юнги захотел, он бы давно приехал к нему на работу или выловил до/ после. Неважно когда. Уже бы принес извинения и все объяснил по-простому и без суеты. Не сделал же, не переступил гордости, не посмел подстилаться. Он сидит и не понимает, а к чему ему оправдываться. Чимин ничего не ждет и ничего не потребует. Разве что в ответ на приглашение пошалить скажет позже: «Извини, хён, но сегодня я не могу». И потом не сможет. Не будет его ласковых рук и радушной почитающей улыбки. Жилось же как-то до этого? Терпимо. Стало противно и пусто. То ли оттого, что Юнги захотелось на себя поругаться за розовые грезы, то ли оттого, что эти самые грезы могут оборваться. Смешанный сгусток сожалений и жажды. Жажды по тому сокровенному, чего не купишь в ближайшем киоске. И ночь такое не выветривает из головы. Чимин чем-то напоминает светлячка. Ассоциация пришла неспроста: Юнги засмотрелся на тлеющий окурок. Только этот самый окурок, наверное, и есть Юнги. Он себя потихонечку сжигает, бросаясь на амбразуру и защищая то, против чего выступает. Раньше он думал, что не найдется человека, который заподозрит в нем дисбаланс и, раскроив до самой ваты, каким-то чудом заглянет внутрь. Чимин нашелся самым что ни на есть волшебным образом. Он ни в чем не виноват.

***

К полудню квартира Чимина сияла от чистоты: он вымыл окна, постирал шторы и повесил новые, заменил тяжелый темный тюль на голубую органзу. Потом вычистил полы и аккуратно сложил вещи, содрав отовсюду слои пыли. И не то чтобы повеяло переменами, но порядок дома заметно поднял настроение и приятно утомил. Совместное бытие с Тэхёном и Чонгуком Чимину понравилось – с ними весело и можно ни о чем не заботиться, кроме как об остротах Чонгука. Удалось не страдать по пустякам, насильно выдрать их изнутри за ненадобностью. Чим не знал, что Гук хорошо готовит, а Тэхён мастерски гладит вещи: так, что из-под фыркающего паром утюга выходят теплые гладкие моря, без единой волны складок. Чим и не догадывался, как сильно связаны эти двое. Между ними сосредоточилась адская алхимия, формулы которой за несколько дней никак не разгадать. В чем-то Чим даже ревновал Тэхёна к Чонгуку, к тому, что у них без него отдельно существующий мир. Но они не сливались друг с другом, гармонично сочетались, как мягкие тона пастели. Ни жертв, ни споров, ни притирки. Они могли идти куда угодно и делать что угодно, даже не спрашивая разрешения. ...Чимин вытаскивает лист из-за тумбочки и долго разглядывает профиль, глазами проводя по линиям, в которых почти умирал и умер бы, если бы было нужно. Пусть рисунок и обработан фиксативом, лучше спрятать его под стекло. Или нет. Какая теперь разница, в конце концов? Юнги сам сидит в своей чертовой рамке. С какой стати Чим взял, что это его судьба, почему обязан наизнанку ради него вывернуться и все простить? Неважно. Не имеет значения какой Юнги замкнутый, скупой на эмоции, странный и двуличный, поднимающийся на холодные вершины гор, но чего-то безмолвно боящийся внутри себя. Его нельзя осуждать. Как все ладится у Тэхёна с Чонгуком, как им повезло найтись! И представить больно о том, чтобы жить вдвоем с… - Чушь, Чимин, это чушь, - говорит он сам себе, со злобой запихивает профиль на место. – Размечтался. Ему наплевать. Но в глубине души Чимин свято верит в то, что Юнги по нему скучает, пусть и по-своему. Главное, чтобы не забывал насовсем. Потому что иначе обидно до потери пульса. Хотелось позвонить и спросить, как у него дела. Но так и не позвонилось. На следующей неделе к ужину заявляется Тэхён, при параде и пахнущий пряностями духов, осматривает замаявшегося растрепанного Чимина, только что оторвавшегося от рисования. - Как будто дверью ошибся, - шутит Тэ и стирает со щеки Чимы капельку краски, проходит в гостиную, чтобы полюбоваться холстом. – Восхитительно. Но почему снова он? Чимин безразлично пожимает плечами, падая на диван. У него пропадает весь запал, но Тэхёна не выгнать так запросто, как и не ответить на его вопрос. Потому что на картине маслом снова Юнги. Теперь он сидит на краю наверняка высокой горы. Словно настоящий, с живой обнадеживающей улыбкой. И снег застревает в его волосах, нечаянно падает на ресницы прищуренных задумчивых глаз. Он смотрит прямо на Тэхёна, которому вдруг нечего сказать, хотя минуту назад он готов был разнести все в пух и прах. - Слишком красиво, Чимин, даже несмотря на то, что картина не закончена, - вздыхает Тэ, присаживаясь. – Если бы кто-то рисовал так меня, я бы безнадежно влюбился. - Но Юнги не такой, - разочарованно смеется Чим. – Он и сам хорош в рисовании, у него есть стиль. Знаешь, когда мы были там, на улицах, я поражался тому, что он рисует. В первую ночь думал – ага, простое граффити, буква тут и буква там. Но нет. Он рисует шедевры и ему не нужна ни критика, ни оценка. Как и мне. - Не знал, что у вас все же есть что-то общее, - кривит рот Тэ, а потом хлопает по коленям. – Ну так что, ты обдумал мое предложение? Вчера вечером Тэхён позвонил, чтобы сообщить о том, что одному его другу срочно требуется оформить тематический вечер, посвященный мифам Древней Греции. И Чимин был рекомендован, как превосходный художник. - Не знаю. Столько всего навалилось, Тэ. - Понимаю. Но знай, что тут тебя не будут ограничивать и вставлять палки в колеса. Тем более, насколько я помню, ты хорошо разбираешься в истории, а уж с чувством вкуса и цвета у тебя явные лады. - По-твоему, обо мне точно так можно сказать? – усмехается Чимин, оглядывая свою заляпанную цветными разводами майку и мешковатые шорты. - Ты художник, тебе позволительны эксперименты и эпатаж, - подмигивает Тэхён, чувствуя, что лед тронулся. - Однако, меня ты все равно не переплюнешь. - Засранец, - улыбается Чим, пихая Тэ в бок. – Ладно, я возьмусь за работу, не хочу подставлять тебя, да и в галерее все равно скука смертная, честно говоря. Никакого вдохновения там нет. Редкие посетители и те – почти одинаковые, заинтересованные, но не интересующиеся. Не вижу в людях огня. - Видишь: все познается в сравнении. Кант говорил: «Страдание – это побуждение к деятельности», - с пылом излагает Тэхён, обходя мольберт. – Таким образом, используй свое состояние себе и миру во благо. - Чересчур театрально, ты переигрываешь, - оценивает Чим, корчась. Тэхён смешно морщит носик и фыркает: - Да что ты понимаешь в искусстве! - Иногда кажется, что ни черта, - поддерживает Чимин, всматриваясь в нарисованное лицо Юнги. Как он мог запомнить его так детально, до каждой черточки? Легко. Он рассматривал его ночами, когда не было видно ни зги, он запоминал его кончиками пальцев. Даже вслепую Чимин способен нарисовать его без ошибок. Не дар и не гениальность, а что-то значительнее и сильнее. Может быть оно заставило Тэхёна смолчать о главном, чтобы не разрушить идеалов. О том, что Юнги звонил Чонгуку несколько раз, чтобы выяснить, как тут поживает Чимин. Окольными путями и никак не напрямую, все тот же лихой Мин Юнги. - В воскресенье, в два, - Тэ протягивает Чимину визитку с адресом. - Ты будешь там? - Конечно, должен же я тебя представить, - с задором отвечает Тэхён у порога. – Чимин… Рука Тэ соскальзывает с ручки двери. - Что? И Чимин не успевает моргнуть, как Тэхён уже по-отцовски заключает его в объятия. Чим не рассказывает, как ему плохо, но Тэ и не нуждается в словах, он всегда умел чувствовать внутренние надломы и никогда не умел не обращать на них внимания. - Не надо делать вид, что все хорошо, когда это не так, Чим, - прикрыв глаза, ласково говорит Тэ. – Прекрати зацикливаться и пытать себя. Сколько раз за эту неделю ты нарисовал его? Чим еле дышит, понимая, что его вскрывают без наркоза. - Достаточно, чтобы сойти с ума. - Ты не имеешь права, Пак Чимин, - придерживая его за плечи, выдыхает Тэ по слогам. – Слышишь меня? Не имеешь права. - А ты смог бы так просто отойти, если бы вдруг Чонгук бросил тебя? – дрожащим голосом спрашивает Чим по существу и совершенно беззлобно. И риторический бесполезный вопрос повисает в воздухе последним. Тэхён слабо улыбается в знак понимания и бесшумно уходит, оставив за собой дверную щель. И полоса света разрезает Чимина ровно пополам. Одной половине необходим Юнги во что бы то ни стало, она готова на жертвы. Другой нужен свежий воздух и как можно меньше прошлого. Тэхён не хотел показаться навязчивым, не выдержал приклеенной улыбки Чимина и его старания выглядеть радостным. Ко всему прочему последняя реплика засела в грудную клетку противной зудящей занозой. Тэ сложно представить, как бы он себя чувствовал, пропади Чонгук так внезапно. Но Юнги не объявлял о расставании потому лишь, что они с Чимином и не встречались. Дружили? Вряд ли. Спали вместе. И может быть нечто еще особенное, о чем Тэхёну никак не узнать. Пнув жестяную банку из-под колы, Тэ останавливается на тротуаре, чтобы перевести дыхание. Как бы он искренне ни желал помочь, его попытки для Чимина сплошной урон. Нужно время и стойкость. И главное – не жалеть и не потакать. Бесцельно оглядывая улицу, Тэ натыкается взглядом на знакомую фигуру, а затем и знакомое бледное лицо. Юнги. Стоит неподвижной статуей и смотрит куда-то вверх. Гнев сменяется милостью. Каким жалким и беспомощным он кажется сейчас, когда не способен нарушить принципов, не способен разобраться, в чем нуждается. Ветер подхватил тлеющие звездочки. Тэхён заметил, что Юнги курит. Жаль, что он не сумел заглянуть в его глаза в этот момент. Там тоже как будто потушили свет. И Тэхён не стал отвлекать Юнги, пошел дальше. Если им с Чимином трудно быть вместе, то почему так сложно быть и врозь? Что-то приводит его сюда. Вероятно, не в первый вечер и явно не затем, чтобы полюбоваться окнами. Тэ вспомнился рассказ, в котором спасенный ворон часто возвращался к хозяину, садился напротив окна и наблюдал, не подавая виду, что скучает. Никакая свобода не давала ему того, что дало одно-единственное одинокое сердце. Только та история закончилась грустно: когда птица решила дать о себе знать – хозяина не стало дома навсегда.

***

Давненько Чимин не выбирался в люди и уж тем более, не общался так подолгу с занятными личностями. В галерее его донимали консервативные старики и строгие правила. Здесь же, в огромном пока безликом помещении с белоснежными искусственными колоннами, Тэхён после получасового ожидания познакомил его со своим другом, с азартом раздающим указания на ходу. Кругом суетились и шумели под какую-то какофонию с популярного радио, пыль вилась песочными клубами под светом оранжевых окон. - Вот же недотепы, куда вы тащите мою Афродиту, немедленно поставьте! – кричит молодой мужчина, махая руками на рабочих. Стройный, невероятно обворожительный и высокий, в целом - по фигуре едва ли не греческий бог во плоти. Тэхён налетел на него с радушными объятиями безо всякого стыда, и Чим подумал, что за такое Чонгук бы точно накинул на него ошейник. Арканом. - Хён! Хён! - О, Тэ! Наконец-то вы пришли! Привет! Чимину пришлось задрать голову, чтобы разглядеть черты нового лица. Совсем не в духе Древней Греции, скорее, в стиле лучших модных журналов. - Ким Сокджин, это Чимин. Чимин – это Ким Сокджин, - быстро познакомил Тэ и расплылся в улыбке между друзьями. - Очень приятно. Просторно у вас тут, - тихо подмечает Чим. - И мне приятно. Просторно, но пустовато и уныло, чего греха таить, - смеется Сокджин, пожимая Чиме руку. – Дело мастера боится, так ведь? Рад, что имею честь работать с гением. - Тэхён... - вздыхает Чимин. - А что, неправда? – возмущается Тэ и тут же уверяет: - Джин, хвали этого скромнягу почаще. - За этим не станется, можешь не волноваться, – Джин кивнул в сторону. - Ну что, пойдем тогда, познакомлю с остальной творческой командой и обсудим идеи? - Иди-иди, - толкает в спину Тэхён. – Я следом, не переживай, побуду пока тут, дитя мое. В подсобной комнатке идет горячее обсуждение и пахнет кофе. Чим вдруг замечает, что Сокджин слушает его и не перебивает, что каждое сказанное слово понимает так, как если бы высказался сам. Остальные ребята из команды тоже общительные и надежные, приветливые и талантливые, мозговитые. Оказывается, Сокджин уже вот который год организует подобные мероприятия, вечера и банкеты. - Только вот неделю назад художник-оформитель нас покинул, - тяжко вздохнул Джин. – А без него работать, естественно, невозможно. Я-то продумываю концепт и расписываю сценарий. А тут уже все на носу, как он мне звонит и отписывается от всего разом, представляете? - Куда же его сдуло? – интересуется Тэхён. - Женился, - с грустью ответил кто-то из парней рядом. - Мои соболезнования, - саркастично отзыватся Тэ. - А по-моему, это прекрасно, - говорит Чимин, опуская глаза. – Зато он счастлив с тем, кого любит. - Ну, за счастлив или нет ничего сказать не могу, - пожимает плечами Джин, - но то, что быть с любимым человеком здорово – соглашусь. И он улыбается Чимину, чувствуя где-то внутри, что мальчишка на удивление романтичный и нежный, вдохновленный. Такой может сворачивать горы, если постарается. А еще он явно верит в волшебство, что становится понятно поздно вечером, когда уже расходится рабочий народ и повсюду потихоньку гаснет свет. Когда Тэхён уже как часа четыре назад упорхнул, а Чим сидит на ступеньке сцены и с аппетитом сгрызает сделанный Джином сэндвич. - Отлично поработали! И идея с Икаром, должен признать, потрясающая, - хвалит Сокджин. – Почему ты выбрал эту историю, Чимин-а? - Потому что она мне чем-то близка, - отвечает Чим, обводя глазами воскового персонажа, подвешенного к потолку. – Знаю, что банально, об ассоциациях не спрашивай. Если летишь слишком высоко и потеряешь бдительность – упадешь и разобьешься, но если летишь слишком низко, то не почувствуешь, как прекрасен полет. В действительности, вся история неправильная. Дедал был гением, его искусство и было крыльями. - Довольно глубокая метафора, - хмыкает Джин и тяжело вздыхает. Он не уверен, что можно провести параллель, но рассказывает. – Пять лет назад умер мой отец. Я презирал его идеи, ненавидел за слабохарактерность и нерешительность. Сколько себя помню, он ездил в маленьком фургончике и продавал мороженое. Даже когда нам с мамой было практически нечего есть, он подрабатывал, но этого хобби не бросал. Так вот, он попал в аварию. Перед смертью сказал, что самым важным для него была улыбка. Моя улыбка. И он хотел, чтобы другие дети и взрослые могли улыбаться так же, как я, когда получил свое первое мороженое. Полагаю, ему просто нравилось делать то, что он делал. - Прости, что вынудил вспоминать, - ахает Чим, прижав руки к груди. - Все в порядке, - улыбается Джин. – Правда. В каждом из нас найдется немного Дедала и Икара, верно же? Чимин слабо улыбнулся сквозь слезы. Сокджин предложил поразмышлять над тем, чтобы остаться в его команде насовсем, и они обменялись телефонами. По пути домой Чим переваривал пережитый день частями, они казались острыми, но яркими, как куски стекольной мозаики. У подъезда Чимин чуть не подавился этим стеклом, оторопев. На него пристально смотрит Юнги. - Привет, Чимин-ни. Его простуженное приветствие отзывается внутри болью. - Где ты был эти две недели, Юнги? Тот не привык оправдываться, он полагал, что стоит ему только появиться, как все вернется в прежнее русло. Слишком большая ответственность за похищенное время. - Я не мог прийти. - Работа? – сухо спрашивает Чим. - И да, и нет, – Шуга умалчивает, что его держала пресловутая распухшая совесть, сжимает кулаки. – Тогда ты все неправильно понял, мы с Донхо встретились случайно, ничего такого не было. Но вот он оправдывается, желание защитить себя неожиданно сильнее. Оно не действует на Чимина, оно опасно сужает его веки и кривит ему рот. - Понятно. Спасибо, что разъяснил, хён. Лучше поздно, чем никогда. Чимин идет вперед, к двери, набирает код. Шуга хватает его за локоть и разворачивает на себя. - Выслушай меня. - Мне не нужны твои извинения! И твои оправдания тоже, Юнги! – повышает голос Чим, срывая голосовые связки. – Я не хочу ничего слышать, пусти. - Чимин-ни… - у Юнги стягивает грудь. - Хватит! Я устал, хён, - Чимин отталкивает его. - Устал быть фоновым приложением, которым ты пользуешься только тогда, когда есть подходящее настроение. Со мной нельзя так, я впадаю в зависимость. И может наступить время, когда мы оба не сможем остановиться. Значит, надо прекратить прямо сейчас. Но Юнги не хочет прекращать, он цепляется за руки Чимина, зачем-то пытается заставить его передумать, одергивает реплики, задевает окончания в словах и пробует вставить что-нибудь о том, как ему все-таки не хватает Чимина. Но получается глупо и несносно, с обязательным выгораживанием собственных интересов. А потом Шуга злится на него бесконечно и искренне. За то, что тот смеет так резко и грубо, собрав в кулак мужество, сказать: - Все кончено, Юнги. Уходи. Принято с поразительным хладнокровием, только что-то хрустнуло под подошвой, а потом между легких. Юнги ничего такого не сделал… И за это наказан. Он и не помнит такого Чимина. Может быть потому, что они так мало говорили о нем. - Я ничего тебе не обещал, Чимин, ты ведь знаешь, - растерянно говорит Шуга. - За что ты со мной так? - За то, что ты и не пытался, - отрезает тот с горечью. Ему срочно нужна кислородная маска и мягкая постель, в которой он спрячется. – Ты свободен, Юнги. Тебе целого мира мало, чтобы понять себя, а мне достаточно одной комнаты. И ты никогда не сможешь упрекнуть меня в том, что я неправ. Мы оба правы. Я не могу быть таким, как ты. Ты не можешь быть таким, как я. Продолжай жить, как знаешь и верить своим идеалам. И спасибо тебе за все. Излишняя благодарность. Пролетела перед глазами нарезка кадров их крохотного совместного бытия. Шуга запомнил глаза и губы, Чимин запомнил голос и профиль. Все взаимосвязано. Были взлеты и падения, продавленный весом и разговорами матрас, недослащенный кофе и тесные для двоих переулки. Бывали минуты без единого моргания, когда нельзя было не засмотреться, недокуренные сигареты, потому что у Чимина вкусные поцелуи. И много недосказанного, потому что говорил Юнги. О возвышенном и далеком. О странах, в которых Чим никогда не бывал, о воздухе, которым не дышал. Все впитывалось через Юнги, и Чимин надеялся, что у них будет время помечтать на двоих. Не могло же так продолжаться. Началось со странной четкой фантазии и закончилось размытым пятном. Размытым подозрительно соленой пленкой. …Шуга более или менее очнулся только тогда, когда Чимин уже ушел, на полпути домой, на полпути в никуда. Его никто не ждет и никто не станет слушать того, чего Юнги не скажет. Поэтому выкурено на одну сигарету больше. Не то чтобы он сожалел или отчаялся. Он приятно удивлен и встречает рассвет на балконе с улыбкой, вымоченной терпким вермутом. Вот ведь как бывает, что и один светлячок сильнее солнца. И представляется Юнги, как Чимин по ту сторону города обнимает подушку сейчас и по-детски всхлипывает, скрючившись эмбрионом. Но настоящий Чим сидит на кровати и долго смотрит перед собой без слез. Еще не успел осознать, что случилось. Когда успеет, ближе к утру – будет погром. И будут изуродованы и изорваны все рисунки, кроме одного, выпавшего из поля зрения. И еще одного, рисованного на холсте. Перед которым Чимин падает на колени и, зажав голову руками, плачет навзрыд, пока не начинает кружиться голова. На картине зима, но от нее не веет холодом. Потому что у Юнги там очень настоящая теплая улыбка, которой Чимин не видел до такой искренности ни разу, которую мог только вообразить. Чим опрокидывает мольберт. Полёт окончен.