Divine profile

Выход на улицу, из ада душных каменных стен в ад другого порядка. Зона отчуждения, незнакомых лиц и потерянных контактов. По большей части оттого, что Юнги не желает пресмыкаться и ползать в ногах в ожидании помощи. От ветра слезятся глаза, кажутся противно сухими обветренные губы. Раньше не было дома, теперь его действительно нет. О родителях и путешествии на родину не может быть и речи: Юнги уже решил, что встанет на ноги самостоятельно. Получилось в первый раз, получится и во второй. Понадобится время, чтобы привыкнуть, оклематься и сделать новый шаг. Куда – Шуга еще не думал, поскольку настало время выживать. Но улица остается у него в крови. «Сегодня ты почти божок, а завтра облизываешь консервные банки», – так любил говорить один друг. Что ж, по крайней мере, Юнги цел и невредим, даже имеет при себе разряженный телефон и несколько вещей на смену, дорогие сердцу альбомы и фотоаппарат. Сигареты, правда, заканчиваются, а еще на краску нет денег, каждая последняя монетка на счету. Самое кошмарное, что несколько суток приходится ночевать на улице и зарабатывать жалкие копейки за рисовку по заказу. Скрести деньги по дну карманов снова в новинку. Чуть позже Юнги снимает местечко в общаге далеко от центра, в джунглях пригорода, находит временную работу: таскает ящики на складе автозапчастей. Треклятый неблагодарный труд. Шуга устает как собака, восемь часов в день на ногах, ни о каких рисунках не может быть и речи. На себя почти нет времени. И даже шевелюра отрастает до того, что ее вполне можно завязать в махонький хвостик. Зато радует, что получаются неплохие фотографии, когда удается их сделать. Отзваниваться матери раз в две недели по старому графику, отвечать былым знакомым и друзьям, что жутко занят и вообще вне страны - отвратно. Юнги лжет, чувствует себя подбитым вороном. Нет пытки ужаснее, чем рассматривать альбомы и читать журнал путешествий, сидя в полутемной конуре и насквозь пропахнув мазутом. А потом случается ночь, ядовито-черная, накладывающая швы живьем. Бессилие уже опутывает руки, помаленьку высасывает уверенность со сгибов локтей, а это всего лишь потянутые мышцы. К тому же навалилась простуда, тело ломит, а лекарств нет. Соседи по комнате предлагают помощь, но Юнги резко отмахивается от них. Пока лежишь на скрипучей кровати, выпрямляя взглядом изогнутую проволоку на потолке, похожую на опасные щупальца, есть время подумать. Что ты вообще успел сделать за двадцать четыре года? Обрел счастье? Подарил его кому-нибудь другому? Шуга поворачивается на один бок, на другой. И с каждого переворота у него в уголках глаз собирается по капельке. Никто из нынешнего окружения не может разорвать пелену внешней непоколебимости и увидеть, как там проржавела сталь, как сдали и стерлись шестеренки. Механизм ломается. От того, что его больше не ценят и где-то глубоко внутри не хотят восстанавливать. Плюс каждодневная табачно-тяжеловесная деструкция. Юнги держится на последних скрипучих петлях той старой входной двери, которую все боятся доломать и никто не хочет чинить. Иногда тошно. От бессмысленного негодного упрямства, родившегося раньше самого Юнги. Наломал дров – так жги костер, сам. Никто не проживет жизнь за тебя, никому она не нужна, твоя паршивая бледная шкура, к которой никто не хочет прикасаться во избежание обморожения. Почти никто. Всегда должно быть исключение. «А я не хочу работать. Я уеду далеко-далеко и буду покорять горы». И та улыбка, как в сказке, такая молочно-светлая, согревающая, какая бывает чаще у детей. Будто все было в прошлой жизни, падали с несуществующих выступов и ни разу не разбивались, мечтали и почему-то так не хотели отпускать друг друга. Шуга ни разу не сказал, насколько ему были важны объятия или поцелуи. На тот момент не было необходимости сознаваться. Вспоминается осторожная поступь по утрам, едва уловимое касание пальцев, сумасшедше привлекательный смех и мягкие, словно сливки, губы. Тот, кто появился из ниоткуда и нанес непоправимый урон. Шуга нечасто вспоминал его. Так казалось. В действительности, он не переставал думать о нем. Разве так страшно, что телефон раньше звонил, срывая переговоры с клиентами? Разве было так сложно улыбаться приходившим сообщениям? И эта ночь прорывает шлюзы. Юнги задыхается в быстро мокнущей подушке. Он так не может больше. Неважно, поднимался ли он в Альпы или переплывал реки в каноэ, здесь он плывет с заработанным ничтожным статусом. Не хватает чьих-то маломальских глупых слов поддержки, пусть самых нелепых и тривиальных. Не хватает человека, который смог бы выслушать, не перебивая и не вставляя критических замечаний. Юнги хрипит, глуша голос и кусая губы до крови. Так он не рыдал с детства, взахлеб, когда после от глаз остаются беспомощные зудящие щели. Зарплата за три месяца нелегкого по всем параметрам труда приносит крохотное желание лечь и сдохнуть в мусорной яме. Для Шуги пройден очередной предел. От выплаканной безысходности полегчало, поэтому решение вернуться далось без заминок. В прошлый раз Юнги не начинал с полного нуля, поэтому был окрылен идеей, что авантюра удастся и сейчас. «Смогу, поборю, осилю». Тут и дурацкие черты характера в худших проявлениях и провозглашение собственной автономности, ненормальное желание тащить на плечах трижды стянутый тюк из трудностей, а еще мерзкий страх показаться слабым, просто человеком, а не роботом и супергероем. В совокупности Юнги переварил себя по косточкам и перебрал, отбросив ненужное. Осталось только то, что было всегда и априори с ним навеки. Разве что в наборе сигареты дешевые. Вот и открывается столь знакомая гамма Сеула из шумов, цветов и разных оттенков потребительства. Сентябрь солнечный, пушисто-теплый, почти как поздней весной. Юнги рассматривает витрины магазинов, обесцвеченные бликами, не сдерживается у одной и покупает кепку. Можно никуда не убегать, подыскать работу под стать образованию и снять квартиру, запустить сериал заново, с новой пилотной серии. Юнги сильно задумался, потому что услышал знакомые спецэффекты. Он обернулся на сорок пять градусов, по курсу нарисовалось крытое кафе, с увитой плющом крышей. Там вкусные десерты и приемлемые цены. А еще там Чимин, который сидит и смеется. И по этому смеху Юнги немного высыхает и натягивает дрожащую улыбку, прибавляя шагу. Но что-то разительно не так, ведь человек не может смеяться в кафе в одиночку. Наверное, там тот самый Ким Тэхён? Может быть Чонгук? Не так. Там неизвестный мужчина, какие обязаны сниматься в дорамах, а не рассиживать тут, лопая эклеры. Перейдя дорогу шатающейся походкой, Юнги встал поодаль, чтобы понаблюдать, как чужая рука снимет взбитый крем со щеки Чимина, как тот будет улыбаться, а потом… Потом чьи-то губы прижимаются к его губам, и Шуга врастает в асфальт, поджаривая макушку на солнцепеке. Как такое может быть. Понимание того, что они давно не вместе не коробит столько, сколько присутствие радости в Чимине при отсутствии Юнги. Он не знал, что так бывает, хотя очень хотел, чтобы было. Чтобы Чимин забыл его и пошел дальше. А теперь хочется протянуть к нему руки и молча выпросить прощения одним стуком сердца, которое ни разу так не болело, не сжималось как в колючках терновника. Правильно. Продолжай, Чимин, целуйся и смейся от души. И не смей смотреть в сторону, не смей и краем глаза замечать, как в лице Юнги сменится калейдоскоп эмоций, которых ты никогда не видел. Тот, кому и целого мира мало, чтобы определиться с тем, кто он есть – только что осознал, чего ему не хватает. Нельзя же стоять истуканом и так смотреть. Бесполезно и режет по груди. Ватными ногами Юнги разворачивается и уходит по улице вниз, не выдерживает и встает на доску, гонит как может, не разбирая пути. Не такой полёт представлялся, но такого тоже стоило заслужить.

***

Тотальное незнание куда себя деть, множественное распятие на крестах, но крестовые походы в прошлое и обратно. Сто попыток удалить фотографии из телефона и еще тысяча, чтобы осмелиться выдрать кадры из обычной памяти. Но в ней Чимин запутался, в многообразии таких кадров, где можно было сидеть на коленках у Юнги и находить на шее пульс, где можно было готовить ему завтрак и слышать ворчание или целоваться поутру, опустив ноги с парапета крыши. Чего-то все равно не достает, и пережить это еще труднее, чем попытаться забыть лучшую пору. Чимин задвинул подальше болезненные воспоминания, посвятил себя творчеству, рисовал как проклятый. Потом получилось бросить скучную работу в галерее и вступить в команду Сокджина. Тэхён нарадоваться не мог на преображение друга. Еще больше он ликовал, когда услышал от Чимы смущенное: «Сокджин сказал, что я ему нравлюсь и предложил встречаться». Никаких советов. Чимин принял решение самостоятельно, но оно не далось легко, прошло проверку дружбой и обычными прогулками, общением. С Сокджином нет никаких трудностей, он спит по ночам, как любой примерный гражданин, потому что ему рано вставать, он не рискует здоровьем и не имеет вредных привычек. Каждый его поцелуй предсказуем, каждая реплика была Чимином уже где-то услышана. Вероятно, они были знакомы в прошлой жизни, поэтому Чимин знает, какие у Джина любимые фильмы, еда и музыка. Тут поразительно нечего распутывать и разгадывать, не от чего замирать и колебаться, не спать ночами, надумывая – что же там происходит в этом человеке, какие тараканы воюют в его голове. Все просто как дважды два. С одной стороны, Чимину уютно и спокойно рядом с Джином, с другой, такие отношения внезапно кажутся ему пресными. Вроде бы все хорошо, достигнуто желаемое чувство нужности, защищенности. Некому заметить, что привычка иногда дожидаться рассвета стоя на балконе какая-то, честное слово, странноватая. Как и переслащивать кофе, хотя раньше Чимину такое не нравилось. А подолгу смотреть в соседские окна вечерами и вовсе некультурно. Так бы он и не узнал, что с ним что-то не так посреди рафинированного моря ласки и заботы в новых узах, если бы не Тэхён. Если бы не его природная зоркость и бессовестная прямота однажды вечером за чашкой чая и вафельным тортом без повода. - Когда, говоришь, Джин хочет организовать твою выставку? – спрашивает Тэ. - На следующей неделе, в субботу. Он сказал, что меня примут на ура. Тэхён поморщился и, с аппетитным хрустом прожевав кусочек торта, вытер губы салфеткой. Вздохнул так, как если бы в следующий миг последовала сложная реплика. - Думаю, Джину сложно оценивать тебя объективно. Позволь мне, как другу? Настороженно кивнув, Чим позволяет. - Я больше не вижу в твоих картинах огня, эмоций, всплеска. Извини, конечно, хоть они и бесспорно качественные, но в них нет никакой изюминки. Раньше, когда я смотрел на твои полотна, меня пробирало до дрожи. Сейчас ты скатился к банальностям, которые тебе не идут, как мне не пошли бы монотонные интонации. Все выглядит как выжатый лимон, - Тэхён показательно жмет дольку над коричным чаем и кривит рот. – Так вот, для личной выставки слабовато, я бы пока не торопился. Критика задевает, но Чимин только прикусывает щеку и молчит. В принципе, он согласен: что-то ускользнуло из-под его пальцев, закрылся тот канал, через который в него приходил кто-то сверху и творил если не шедевры, то определено нечто душевное. Чим боялся утратить вдохновение, и хотя оно не ушло, иссяк азарт, сбежали в недосягаемость сумерки сквозь стекло. В линиях потускнел смысл. И после ухода Тэхёна Чим садится в кресло и берет альбом, заносит карандаш над бумагой и... Звонит телефон. Незнакомый номер, с городского таксофона, кажется. Пожав плечами, Чим скользит пальцем по дисплею в сторону, прислушивается к давящей тишине в динамике. - Алло? Кто это? Разговор с необитаемым островом, с тем, что лишено связи. Взаправду такого молчания нельзя выдержать, оно какое-то сковывающее, цепляющее по струне в секунду длинным заточенным ногтем. - Алло… - повторяет Чим тише, напрягает слух. Номерами не ошибаются так метко и, конечно, не дышат так знакомо. Немедленно оборвать и отбросить телефон, не произносить ни слова, чтобы вдруг не залежалось между строк. Беззвучный и ломкий звонок, соединяющий две пустоты. Шум городских улиц и безмолвие одной-единственной квартиры. С самого начала все обстояло именно таким образом. Стоит попытаться…. он не услышит, если осторожно осесть на пол, потому что подкашиваются ноги? Все еще здесь, дышит чаще. Где он, как он, куда исчез и по какой причине? Чимину страшно задавать вопросы, а еще страшнее нарушить то, что есть. Не надо доказательств, Чимин знает, с кем он молчит. Такой человек один на всей Земле. И его крайне мало в объеме озвученного дыхания и одновременно так много, что Чимин чувствует и видит его перед собой. Не лицо или тело. Силуэт. Рисунок получается сам собой, какие-то штрихи в оставшиеся полторы минуты из ничего. Сигнал бедствия из коротких гудков, и стирающийся о бумагу графит. Чим часто моргает, чтобы не испортить работу, ведь здесь никакое не море и не дождь, здесь человек в телефонной будке. В таких случаях никогда не бывает случайных звонков.

***

Почему-то не выдержал и позвонил. Хотел бросить трубку с первой секунды, после первого «алло», но не думал, что одно оно в его адрес перевесит уверенность. Юнги смотрел на проходящих мимо людей, на сменяющиеся цвета светофора, и в отражении стекла видел свое лицо, замученное. А в глазах – Чимина. Пренебрегать им, чтобы научить чему-то? И что в итоге – сам Юнги научен тому, что отвергал. Уйти вовремя важно, но хорошо бы и вовремя вернуться. Не злой умысел, не розыгрыш. Шуга дал знать, что с ним все в порядке. У него есть один пункт в планах, куда стоило бы сходить. Переступая порог театра, Юнги особо ни на что не надеется. Ему хочется увидеться с «Ариэлем» и по-человечески с ним поговорить.