Валентинка

                    Родители уже больше лет десяти назад как перебрались за город. Пока домчал по трассе, совсем вода в бачке закончилась — хорошо, что сверху так и сыплет воду, хоть немного получалось размазать грязь по стеклу. Повеселился с того, что был даже рад всей этой пакостной погоде. Чайка моя совсем сменила цвет с блестящего чёрного-металлик на матовый «мокрый асфальт», зато номеров не видно, можно забить на скоростной режим чистосердечно. Конечно, не смешно, надо хоть фары протереть.       — Вот это люди к нам. Мать, мечи на стол. Опять засела со своими сериалами. — Батя, это я в него вышел такой компактный и светлокожий, да ещё матушка говорит, что мой отрешённый похеризм тоже от него. Мировой мужик, ещё советской закалки. Лет восемь назад у приятеля винда слетела. А у меня ещё со времён совсем жёсткого лицензионного дефицита во вкладышах куча нужного пиратского софта на болванках солилась. Я тогда знатно по стране мотался — почти все вещи на хранении у предков были. Ну я и попросил родичей, как явится, выдать всё приятелю по необходимости, объяснил, где отыскать коробку да как она выглядит. Только не учёл, что ещё раньше, имея сложности глубокие для посещения Сети из дома — когда хочется и в нужном количестве, — заказывал я в Интернете порно. И было оно нетрадиционное. Диски хранил в тех же вкладышах, просто другой стороной вставлял в карманы — лицо с весёлыми картинками вроде как прятал — гений же! И ещё не учёл неуёмного любопытства моей ответственной родительницы.       Конечно, разговор был. Его истеричность, хоть я и не отрицал очевидное, толком не развилась, в том числе из-за моего искреннего недоумения при созерцании тех самых дисков — я совсем забыл, что у меня пылится где-то у родителей подобный компромат. Я просто охуел с того, какой я идиот, и это было видно. Поэтому мама в процессе сама себя убедила, что диски — лишь способ удовлетворения моего любопытства. Этому способствовала и неоднородность их подборки. Часто, из-за скудности описания или отсутствия времени на его изучение, я получал BDSM-видео, и даже был один — мечта, наверно, зоофила. На тот момент у меня было уже четверо племянников, так что ответственность о продолжении рода мои плечи не оттягивала. Вопрос сам по себе затух на время, но mutter на меня обиделась за то, что не оправдал надежд, вложенного, и что вообще люди скажут? Это всё после того, как поубивалась, что сама она, дура, виновата — не так воспитала. Но я же был такой из всех хорошенький, как можно было устоять? А ещё — так она и знала, что это всё мой Толик виноват. Испортил её сына. После этого я пару лет регулярно выслушивал её концентрированные замечания о своём холостяцком образе жизни. За мной окончательно закрепилась семейная характеристика как самого сложного ребёнка — оказалось, что я был такой всегда. Тем не менее дальше родителей эта история не просочилась. Но всё перевернул, как ни странно, батя. Даром что коммунист.       Помогал я ему как-то крышу на сарае перестилать. Так уж повелось, что я оказывался всегда самым незанятым сыном из всех. Мне, собственно, не тяжело. А батя всегда всё делал своими руками, он до сих пор просто очешуительно-активный. И вот тогда на крыше он спустя два года после того моего каминг-аута и выдал:       — Так это всё же правда? — Я сперва совсем не понял, чего он так мнётся. — Ну, про диски те? — Да, батя знает, что, где и когда спросить.       — Так ведь не новости уже. Прости, что не такой, как вы хотели. — Я знатно тогда растерялся. У меня с отцом были прекрасные отношения. Я многое знаю и умею только благодаря ему. Казалось, что если он отвернётся от меня, то прям осиротею. Два года назад, в беседе с матерью над теми дисками, я так не переживал, как тогда, стоя на крыше сарая с батей.       — Так тебе девушки, как, совсем прям, ну никак? А как же Лиля? — отец мучительно подбирал слова.       — Ну почему никак? Бывает, что и как…       — Значит, дети ещё даже могут быть? И, может быть, когда-нибудь семья? — батя свободней задышал, найдя себе надежду.       — …       — Я утихомирю мать, не парься. Тебя ведь не переделать. — И мама успокоилась. Я до сих пор не знаю всю легенду, чем он её угомонил. Спасибо, пап.              — Ты сильно занят? Может быть, поможешь? — Батя суетился вокруг самогонного аппарата. Он сам его варил, мудрил слив конденсата да герметичность сборки совершенствовал. Выводил свою формулу нагреваний-охлаждений, многоразовых перегонок-фильтраций-настаивания-выдержки. В итоге производит невероятное на вкус-цвет-аромат и послевкусие, офигенно-мягкое шестидесяти пяти-семидесятиградусное пойло. С абсолютным отсутствием утренних последствий. У каждого своё хобби, что ещё сказать. Уже несколько лет не пью совсем — отгулял как-то своё. Но мои дру́ги батины вискарь и чачу всегда стабильно рвутся отыскать в моём полубезалкогольном баре. Продукт выводит он шикарный, с душою — прям как детей выращивает — это его второе хобби, во внуках реализуемое.       — Да не вопрос. Чего помочь? — сегодня я могу и не искать занятия на вечер, раз уж уже приехал.       — Мне надо выгнать сейчас максимально возможное, градусов до двадцати, а капать будет часов до четырёх, и надо будет банки поменять — литров двенадцать выйти должно, точно. А я завтра дежурный в штабе с самого утра. Может, ты сегодня останешься, проконтролируешь?       — Опять со своими коммунистами. Всё в штабе. Когда я тебя буду дома видеть? — Похоже, в ящике пошла реклама — на голоса и свет выпорхнула мама. — Здравствуй, сын, — прижала свои губы к моему виску.       — Вот, блин! Ну ты же знаешь, что там больше некому. Кому заняться всем? Одни юнцы да деды старые. Вот я уволюсь, стану правильным пенсионером — будет у меня на всё — и на дом тоже — больше времени. — Эта песня про увольнение у бати уже сколько лет всё не проходит, ещё с шестидесяти лет — всё уволиться мечтает.       — Я тебе уволюсь, и не думай даже! Чтоб я тебя совсем в том штабе потеряла. Тимур и его команда! Будешь вообще круглосуточно носиться тогда по всем страждущим и немощным — работай, не выдумывай. Всю жизнь тебя не видела из-за твоей партии! — У родителей всегда всё так же.       — Вот, в следующий раз мы Станислава в депутаты выдвинем от партии, — опять старая песня, — молодая кровь. Нам много надо помощи.       — Па, ну какой я депутат? Кому я нужен? — Я уже привык, даже толком не реагирую на эти заявления. Только отец видит меня великим политиком, как мать — экономистом. Уже даже не смешно.       — Не втягивай в свою секту моего сына! — Этот их спор может длиться часами. Не хватает людям жизни в жизни. Скучно.       — Всё, фини́та! Я спать. — Ситуация стара как мир, но всё так же с годами повторяющаяся один в один. — Присмотри просто, не убирай потом ничего, я сам. Спокойной всем ночи.       — Спокойной ночи.       — Спокойной.       — Когда он уже успокоится, активист-энтузиаст? — Мама пыталась поставить чайник на плиту, но постоянно эмоционально взмахивала руками, и в последний момент чайник всегда повисал в воздухе над плитой и вновь двигался в сторону. — Весною надо будет крышу починить, опять его не дождёшься с его общественностью, а как партийным бабулям помогать с вычетами да помидорами — он аж бежит, будто у самого нет огорода и забот никаких. — Мама всегда себя считала обделённой его вниманием.       — Не переживай, починим мы крышу. — Я забрал из её рук чайник, поставил его на плиту, но газ выключил. Подтолкнул её в сторону столовой, чтоб присела. Не хочу чёрный чай, а другого родители не воспринимают.       — У тебя у самого стройка, кто тебе будет помогать?       — Мам, ну он же и будет, как и помогал. Прекрати нервничать, пора уже привыкнуть ко всему.       — А как у тебя дела? Как я могу не нервничать, я же переживаю не просто так, а за него, за тебя, а вы всё думаете, что я просто из вредности ругаюсь.       — Да всё нормально, мам, работаю. Не думаем мы ничего, просто не нервничай. — Маман всегда способна обсудить кучу тем в одном заходе.       — Когда ты уже женишься, чтоб я знала, что о тебе есть кому заботиться? — Снова-здорово.       — Позже, мам, — проще фильтровать всё сквозь себя, чём упираться рогом. — Я ещё не готов к такой ответственности. Даже своего места нет, где гнездо-то вить. Как так в тридцатник мне жениться? Ну никак пока.       — Ты всегда так говоришь, чтоб меня успокоить. Я тебе уже не верю. — И это правильно. Хотя ты никогда мне и не верила. — Эх, Лилька, и чего вы так и не женились? Ну сделали б ещё детей попозже, вы же такие молодые ещё были. — Ага, Лилька. Представляю этого неадекватного, кто бы её вслух, при ней, Лилькой назвал. До самой пенсии, и дальше, величал бы её только Лилианой Сергеевной, шёпотом и исключительно в поклоне.       Лилёк. Мне было восемнадцать, и я уже полгода маялся после разрыва почти двухлетних отношений с Толиком — моей первой серьёзной взаимной вроде как любовью. Он был старше меня на двенадцать лет и глубоко женат. Лильча же была с точь таким, как и у меня, ветром в голове, но более масштабными амбициями. Маленькая, мягонькая брюнетка с карими глазами и сталинским характером. Я всегда западал на карие глаза. Этот горячий шоколад. Моя веснушчатая Моника Беллуччи. Я подозревал, что Лиля тогда сделала аборт, у неё были слишком смелые планы на будущее. Она сейчас вполне себя реализовала к своим тридцати годам, по нашим деревенским меркам, директор не головы Центр-Банка, но даже любой Ростовский филиал — не сберкасса на селе, хоть и в деревне-мегаполисе. Мамины спокойные рассуждения про вероятных следующих детей утвердили меня в моём подозрении. Я был тогда молод и напуган. Но я должен был стать отцом, поэтому, конечно, мы пошли с новостью по родителям. Анна Тимофеевна очень обрадовалась, хоть и сожалела о том, что Лиля не сможет толком отучиться. Но она тоже хотела этого ребёнка, собиралась стать бабушкой. Батя практически плясал от этой новости — перспективный третий внук, и из младшей тройки детей. Но mutter, родившая шестерых нас, стала в позу, требуя аборт и перспективу полноценного образования и достойного самообеспечения. Я встречал тогда её и Лилю из гинекологии после, как мне сообщили, выкидыша. До сих пор помню свою панику и горечь. Было страшнее, чем когда осознал ответственность отцовства. Потерянный Лилёк и собранная mutter. Лильча потом ударилась в учёбу и карьеру, я — в распиздяйство. Мы быстро потеряли друг друга из виду.       — Так случилось. Пойду покурю. — Не дожидаясь реакции, пошёл к выходу, накинул куртку.       — Когда ты уже бросишь? Это же так вредно. — Ага, была реакция. Ничего, в ящике давно вся реклама кончились, она под него и спит, и ест. Наверняка уже перед экраном. А вот выветривается без дополнительной подпитки любой головняк из моего мозга — это у меня в неё.       Смотрел в чёрное небо, вдыхая дым, и думал. О Толике, о Лильче, Кошаке и всех остальных-прочих. У меня, пожалуй, никогда и не было отношений, которые можно назвать случайной связью. Все отношения были важными. Толик — мелкий рэкетиришка местного разлива. Я любил его самозабвенно. В свои максималитические шестнадцать я был готов ради него на всё. Даже не быть единственным и хоть немного важным. Я хавал всю его лапшу, сбегал за ним из дома, и даже ещё те же семь лет назад, когда я запоздало переживал смерть Константина, я вспоминал Толяна и всё ещё считал себя не идиотом, потому что любил его тогда.       Лилёк — во мне будился рыцарь, каждый раз, когда я видел, что она печалится. Я был готов спасать и защищать её от чего угодно, прекрасно зная, что она легко сожрёт меня при случае и даже не вспомнит, что вегетарианка. Костя — мой первый директор на моей первой серьёзной работе — книго-фото-киноман. Мы гоняли по ночному городу, а днём передвигались на автопилотах по офису, но никогда не потеряли ни одной сделки. Он совершенно безмозгло тюнинговал свои тачки и был абсолютно безбашен за рулём. Так и разбился — обкатывал свой новый «фольц». Я узнал совсем случайно, спустя два года. Мы тогда уже года три не общались. Меня долго не было в Ростове. Да что ни вспоминай — я был всегда на пределе, мои отношения были только важными. Мы с Вовкой вместе почти год — выходит, он для меня важен. Не посторонний же он человек. Но как-то я, видимо, всё-таки состарился? Я чувствую себя спокойным невозмутимым слоном. Всегда суету вокруг всех наводил я, как Вовка сейчас суетит вокруг меня. Просто я впервые оказался старше.              Маруськина комната. Вся в рамках с фотографиями, с горой мягких игрушек. Всё застыло на года вперёд, как и было до её замужества. Вот уже родители и ждут внука от самого младшего своего ребёнка. Её сундук. Внутри коробки с ленточками разных цветов, толщины, текстуры, ткани. Баночки с бисером, блёстками, пайетками. Куски цветочной обёртки, картон, упаковки фетра и прочие клубки ниток. И всевозможные краски: для ткани, по батику, витражные, акварель, гуашь.       Я сижу в столовой и перебираю добро своей мелочи. В кухне тихо капает самогон. Вся ночь впереди. Решил — так как я рисовать не способен вовсе — ограничиться минимальной аппликацией. За три с половиной часа извёл кучу Маняхиного барахла. Сердце из фетра оказалось минимально кособоким. Засы́пал всё вокруг себя бисером и блёстками, пока всё стыковал и прилаживал. Как она вообще это всё закрепляла? Я видимо, всё-таки просмотрел в недрах коробки этот универсальный чудо-клей. Но измазал всеми остальными клеями и красками себя и часть кухни. Чуть не пропустил замену очередной банки под батиной живой водой. Час ждал, пока краска-клей высохнут, скурил полпачки. В принципе, результатом остался доволен, если не придираться к общей розовой гамме. Но это ведь сердце. Символ любви, любой. А, кажися, этого символизма и жаждет Вован. И ещё три часа тупил над текстом. В итоге просто написал: «Я тебя люблю». Валентинка же.       Полпятого. Через час батя уже встанет. Он жаворонок — у него всё рано. Собрал вокруг себя, насколько можно, хлам, заменил в последний раз банку — до его пробуждения ничего не убежит. Сегодня рано никуда не поеду. Начальник я или кто? Оделся, не стал тащить коробку через весь дом к мелкой в комнату, забросил её в багажник, чтоб никого не будить. Потом когда-нибудь завезу. Домой. В душ. Спать, хотя б часа четыре, пока не начнёт кто-нибудь звонить и что-то спрашивать.