Валентинка

                    Кое-как урвав три часа на сон, провозился почти час в попытке отскрести с волос клей и блёстки. Утром перед сном душ принимал совсем на автопилоте. Уделал, оказывается, теми же блёстками свою любимую шляпу. Кофе сбежал, накрылся блок питания на компе. Можно было спать — завтра бы напечатал все платёжки, оплатить всё ещё успеваю вовремя. А так-то хотел оставить свободным утро вторника от всяких дел — Вовчик говорил, что ему надо только к третьей паре появиться.       «What should I do I'm just a little baby What if the lights go out and maybe And then the wind just starts to moan Outside the door he followed me home…» © О, Маняш.       — Привет, борец за демографию! Ты сегодня работу прогуливаешь, поэтому решила потрепаться по телефону? — Она всегда на работе отключает мобильник, чтоб не отвлекаться. Чего это сегодня изменилось?       — Здравствуй, Стасик. С праздником тебя!       — Спасибо! И тебе большой и чистой. — Прям жутко огорчает, когда человек знает о форме раздражителя и всё равно её употребляет, даже без задней мысли, а как сейчас от огромной нежности. «Стасик-пидорасик» — стандартная вариативная ассоциация на подразнить в детстве.       — Стас, ты как и вправду пидор, со своими патлами.       — Чего мне слушать бабу с членом.       — Не лечи мне, как жить, СТАРШИЙ БРАТ, сам разберусь.       — Стас-пидорас.       Младший брат. Артём. Когда родители достроили дом и собрались переезжать, старшие братья-сёстры все уже давно были женаты-замужем, проживали свои самостоятельные семейные жизни. А мы трое погодки. Поэтому было решено, что Маня будет жить с родителями, а я остаюсь с Тёмой жить в квартире. Мне почти девятнадцать, мы с Лиляхой недавно окончательно разбежались. Матушка, видимо, решила, что проблема наших отношений состояла в отсутствии свободной площади, и наверняка гордилась своей находчивостью, что и мне свободы выдала, и заодно мелкий под присмотром. Артёму скоро восемнадцать. Он и Маня — самые высокие из всех нас. Я со старшей сестрой Ленкой — самые мелкие. Тём же длинный, почти метр девяносто против моих ста семидесяти. С ластами сорок седьмого размера против моего тридцать девятого. У нас с ним в детстве никогда не выходил контакт нормальным. Он никогда не воспринимал меня как старшего. Ему было интересно позадираться, а я рос очень вспыльчивым. Конечно, это с возрастом прошло, но в детстве мы часто дрались. От родителей всегда влетало мне, как старшему. К тому же мне, как скрипачу, не положено было драться, руки надо было беречь. А он не уставал стебать меня Паганини. Артём совершенствовался в манипуляциях, я вёлся на все его экспериментальные подначки. К моим шестнадцати годам мы уже не общались. И вот его оставили мне для присмотра. Самостоятельно на одной территории мы прожили три дня.       Первые два дня в квартире царил хаос. Родители практически ещё присутствовали — выходные — оба дня чего-то вспоминали, паковали, вывозили, убирали. Нашей самостоятельности оставался промежуток с вечера до утра. Конечно, мы с братом обговорили правила совместного проживания. Но я закрывал глаза на регулярное их несоблюдение, потому, как мы ещё не одни были вроде как, mutter появлялась у нас весьма прям регулярно — есть кому своспитовать малого, кому за ним присмотреть. Поэтому сам сваливал вечерами из дома праздновать явившуюся вдруг «свободу», и не заморачивался тем, что мелкий собирал друзей на пиво, и пили его весьма шумно и долго. В понедельник утром, спеша в универ, столкнулся на лестничной клетке с баб Шурой.       — Я сегодня, Станислав, всё-таки вызову ментов — будете так же орать и прыгать мне по голове всю ночь. — Что я мог сказать на бегу, кроме как, конечно же, не будем. Я-то не знал подробностей того, как мелкий проводил свои хоум-пати. Хотя и странным было то, что Артём был прям совсем расслабленным и не парился к приходу матери наведением порядка и сокрытием своих вечерних пьянок. Единственное, на что я обращал внимание за эти дни, это на то, чтоб не курили в доме план и колёс не глотали. Пора было пообщаться с мелким, а возможно, и сразу с родителями — не верил я в свой внезапный авторитет. Но тем вечером я не попал домой. Завис у Серёги — всю ночь лечили водкой его разбитое сердце, вытоптанное Алёнкой с первого курса, укатившей за бугор с каким-то пенсионером. Утром заскочил домой переодеться.       Малой убрал ковровые дорожки в коридоре, пол ещё блестел влажной чистотой. Удивился я, вплоть до глубоко ахуя, ничего не скажешь. Сам хотел скрутить все эти царские ковры да на балконе прикопать. Но чтоб Артём с утра, да по своей инициативе раком с тряпкой ползал — да ни в жизнь. Сама же хозяюшка крепко дрыхла на диване в зале. В комнате стоял крепкий запах плана, кругом бутылки пива. Пихнул его пару раз:       — Ты на учёбу собираешься идти? Вставай, скоро восемь.       — Отъебись, я не поеду сегодня. — Малой попытался нашарить одеяло, ещё не понимая, что спит не в своей комнате.       — Дурак, это только кажется, что теперь всё можно. Вчера тоже прогулял? — Я перевязывал хвост в коридоре у зеркала, Артём возился на диване в попытке встать. — Но внезапная хозяйственность твоя не может меня не радовать. — Не удержался, чтоб не подколоть мученика.       — Съебись уже, СЕСТРА, дай сдохнуть наконец-то в тишине. — Мудак подрастающий. Но я ж уже вырос, большой серьёзный старший брат, сумел тогда сдержаться.       — Твоё счастье, что ты сейчас труп нестоячий, — я влез в кроссовки, забросил сумку на плечо, — как сдохнешь — не спеши разлагаться, хоть в этом человеком будь. Проветри комнату.       — Конечно. Как боюсь. Как скажешь. — Он, как и mutter, часто отвечал и спрашивал одним потоком слов. И с виду её копия, только сильно увеличенная. Вообще, внешне в отца нас только двое: я и старший брат, остальные — кареглазые брюнеты и брюнетки. У меня с ним разница в четырнадцать лет, но не в пример к мелкому, намного больше общего. Он тоже невысок, далеко не метр восемьдесят. Из своего детства я ярко помню Саню, постоянно таскающего железо, болтающего протеин венчиком в эмалированной литровой кружке. Я вообще в четыре года был уверен, что мой брат Ван Дамм. Я не знал тогда, кто это в жизни, но внешне они казались мне клонами, и постеры с его фотографиями мне категорически нельзя было трогать, как и мамины иконы. Я всегда, открыв рот, слушал, как Саня поёт под гитару Цоя, тряс хаером, когда просили друзья брата, собираясь у него, крутил крайне сложную распальцовку рок-козы и коверкал «хевиметалл». Саня женился первый раз очень рано, едва в девятнадцать. По залёту — большой, чистой и светлой любви, как говорится.       Между парами выскочил покурить на улицу и столкнулся на ступенях с матерью.       — Стас, ты чего творишь? — Моё семейство с утра не прекращает меня удивлять. Чего бы я такого уже натворил? Аж до личной явки.       — О чём ты, мам? — а сам подумал, что придётся ещё пару сидеть без никотина в крови, судя по всему, я натворил что-то весомое, раз уж она явилась к университету.       Оказалось, что я затопил квартиру. Почему меня хозяйственность Артёма удивила, а не насторожила, до сих пор не пойму. Да ещё и баб Шура столь демонстративно проигнорировала моё «Здрасте» утром. Как всегда, в спешке важного и не разглядел, дурак. Я никогда малого не покрывал перед родителями, но и не сливал все его подвиги. Мы просто не существовали друг для друга последние пару лет. Но всё-таки брать на себя его вину я не собирался. Поэтому тогда всё рассказал как есть. На что услышал, что это, оказывается, я, обманщик, бухал с друзьями все выходные и захламлял квартиру. Информация про приём им экстази и плана затормозила ненадолго поток её слов, но, тряхнув головой, матушка сбросила с себя оцепенение и закончила:       — Я тебе не верю. Не выгораживай себя за счёт младшего брата. Мы с отцом сами уладим всё с Александрой Сергеевной, но лучше тебе снять жильё отдельно. Я так на тебя рассчитывала...       Конечно, я свинтил с пар. Решил пройтись пешком, чтоб вышел пар. Пока дошёл до дома, выкурил полпачки сигарет. Вот же наглый беспринципный гад. А я наивный дурень.       — Что, сучка, пришла собрать косметичку? — Видно, что его ещё не отпустило толком, но жизнь в тело возвращается. — Ты нахера ей, падла, слил про экстази? Я их уже давно не принимаю. Ты что, и правда думал, что она поверит тебе, а не мне? — Оказывается, мать успела домчать до дома и грузануть его, уже с домашнего, нравоучениями. Действительно, чего б такую ерунду не обсудить по телефону? Я молча собирал необходимое шмотье. Итог истории меня уже не удивлял. Главное было ничего не забыть. Я не собирался забирать всего, попросил отца вывести мой хлам в гараж. Зашёл на кухню забрать свой кофе. У меня не такие уж офигенные подработки, чтоб оставлять этому подрастающему гаду свою дефицитную итальянскую арабику. У плиты, за большой кастрюлей грязным бурым комком валялась моя когда-то белая майка-борцовка. Оказалось, что эти укурыши накануне варили молоко, а майка висела на спинке дивана, я её только выгладил — у нас гладильная доска в кухне располагалась. Вот, не сильно озаботившись думками, через неё ребятки и процедили гущу. А жмых, отжав, забросили, куда упало. Я, из последних сил себя сдерживая, повернулся к родственнику с майкой в руке.       — Собирай быстрее свои тряпки. — В раковине, прям на сливном отверстии, стояла кружка. Артём налил в неё из крана воды, напился и поставил точно так же. Облокотился тяжело на стол двумя руками, здоровье возвращалось в него медленно. Видимо, ночью задушил сушняк, воду отключили, а он кружкой раковину, как и сейчас, заткнул, а кран не закрутил. Вот ведь придурок.       — Чего молчишь? Со всем согласна, баба с хером. Как тебя верно назвали: Стасик-пидорасик.       Тогда я вложил всю душу в ускорение. Хоть и не очень уж удачно для путёвого удара он над столом склонился. Конечно, челюсть я не свернул, но с синяком он походил, да и дополнительный к его состоянию звон в башке, кажется, даже я тогда услышал. Хорошо, что себе, в пылу́ да сду́ру, ничего не выбил. Ушёл я сразу, забрав лишь, что уже успел собрать. Общежитие мне, как местному, не грозило. Перекантовался пару недель у Серёги и снял с такими же, как я, студентами недалеко от универа комнату на троих у одинокой бабули. В этой квартире больше никогда не появлялся.       Тогда-то и состриг волосы. До плеч всего. Но что сам сумел. Меня длина волос давно уже не напрягала, даже если вдруг путали с девушкой со спины. Но провокация тогда прошла успешно. Просто не пошёл выстригать никакой конкретной формы. Мне проще вымыть их и высушить, чем постоянно думать о парикмахере. Видимо, просто нет такого опыта, потому и кажется, что регулярно поддерживать конкретную форму стрижки проблематичнее — сам ведь точно до путя не накромсаю, а вот помыть башку да намотать хвост — ваще не проблема…       — Братик, очень надо, чтобы ты забрал сегодня с каторги принцессу. Путь неблизкий, а ножки болят, племянник твой растёт. — Странно, они с Андрюхой живут в трёхстах метрах, если по прямой мерить, от её работы. Да и Манюня всегда выступала, что ей, беременной, гулять очень полезно. Чего ей вдруг приспичило меня шофёром заиметь? Блин, вот ещё, кружить в час пик по центру то ещё удовольствие.       — Конечно, Вашство, всё будет в лучшем виде. — Как я могу отказать беременной женщине?       — Чудесно! Тогда в шесть я тебя ожидаю. — Что ж, в шесть, так в шесть. В честь праздника пораньше сверну деятельность. Надо успеть хотя бы купить блок питания. На мойку-то я уже и не успею. Ещё, пожалуй, кактус надо будет прикупить какой-нибудь. И цветы, как покла́дено на Валентин день, и не шибко сопливо. Хотя уже определился ведь, чего теперь дёргаться? Можно и ромашку какую взять, вдруг я не угадал с подарком в этот раз.       Я долго был открытым и добродушным телёнком. Лишь с возрастом пришло понимание, что далеко не каждый раз и не везде можно себя, как есть, выплёскивать. Научился сдерживать первый порыв. Стал до усрачки скрытным, осторожничал по поводу и без. Чем старше становился, тем ровнее и спокойней строились отношения — не из-за скуки, — просто развилась способность тише переживать разочарования в случае чего. Первым никогда не бросался в откровения. Приучился больше слушать — от природы-то всегда трепливый да общительный был раньше. Да и вообще забыл, когда последний раз позволял себе какое-то чрезмерное волнение. Потому и вспоминал, бывало, Толика, в тиши и счастии на радуге. Тогда я фонтанировал эмоциями.