Продается бэкстейдж

Наивно полагаю, что худшее, с чем может столкнуться фанат в своей любви к группе, — это жесткое разочарование после очередного релиза. На крайний случай — распад или уход одного из участников в свободное плавание. О девушках рок-музыкантов даже речи не идет. Или о наркотиках, на которых пересидела добрая половина талантливых музыкантов. Только глубоко ошибаюсь, когда в конце тучного серого июльского дня получаю известие о том, что вокалист одной из мировых рок-групп современности скоропостижно скончается в собственном доме в Лос-Анджелесе. Если первое можно как-то пережить, теоретически найдя замену образовавшейся пустоте, со вторым можно свыкнуться и работать на два фронта, то последнее не лечится никак. И если я говорю «никак», значит это вообще никаким образом ни при каких обстоятельствах ни с течением никакого времени и ни с появлением новых событий в жизни. Это не переживается, не заживается и не затягивается: образовавшаяся язвенная рана остается навсегда, постоянно кровоточащая горьким слезами и болезненно напоминающая о себе. Полномасштабная интернациональная скорбь по ушедшему из жизни рок-музыканту едва затрагивает меня по касательной, пока осознание случившегося медленно не оседает в самой сердцевине моей души. Хочу, чтобы никто из фанатов не сталкивался с подобным. Никогда. Печаль на аватарках, в статусах социальных сетей, бесконечное цитирование песен, мемориалы по городам по всему миру. Выстреливающие на вершины авторитетных чартов треки группы, мультиплатиновые статусы, возросшие продажи не оцененных альбомов и всеобщая любовь и признание. Словно группа переживает свой настоящий успех. Успех, за которым стоит черная тень земной печали. Кого-то подхватывает на волне мейнстрима и опускает так же быстро. Через день-другой люди сменяют статусы, начинают улыбаться и жить дальше. Это вроде нормально. Ненормально то, что хочу стать тем, кого это нисколько не цепляет. Тем, кого немного перетряхнуло и отпустило. Ненормально то, что окружающие не понимают твоего осунувшегося лица, натянутой дрожащими губами улыбки, хриплого голоса и красных глаз. Не догадываются о том, насколько сильно режет внутри по венам реальность, из которой безрезультатно пытаешься выбраться. Не знают ни черта о том, насколько тебе, мать его, паршиво. Завидую тем, кто просто слушает музыку и не привязывается. Не сопереживает и не видит в музыкантах своих духовных спасителей. Просто слушает, чтобы чем-то занять себя. Просто каждодневным фоном, не запоминая ни названия треков, ни исполнителей. Я слишком сильно ощущаю причастность, вспоминая все, что упустила. Становлюсь участником десятков других концертов и бездумно пропускаю несколько возможностей. Не могу объяснить себе, почему. Наверное, потому что кажется, будто такая группа всегда подарит тебе «другой раз». Наверное, потому что кажется, словно такая группа всегда была, есть и будет где-то рядом в твоей жизни. И, наконец, в миллионный раз ты просто «сдаешься», пролистав новостную стенку, мельком прослушав новый неоцененный критиками и холодно принятый фанатами альбом и ожидая объявления новых дат тура, — «Окей, давайте я уже сделаю это!». Тебе просто хочется, наконец. А потом тебя ставят перед фактом, что все. Никогда не сделаешь этого, и беспокоиться больше не нужно. Последний поезд ушел два месяца назад. И это было не где-то в Германии или Франции. А здесь, у меня в городе. В нескольких остановках от места моей работы. Целая забитая фанатами и просто ценителями творчества группы людьми арена на пятнадцать тысяч. Людьми с головами на плечах. Людьми, которые живут каждым мгновением, каждой подаренной возможностью. Жизнь, черт ее дери, только одна. Карма публично смеется оглушительным смехом мне в лицо. И осознание ценности упущенного времени разрывает на части, бьет по нервам стальными заостренными клинками, сменяясь затупившимся топором, и от этого еще больнее. Время, которое никогда не вернуть, приобретает совсем иное значение. Жизненный урок, от которого никуда не деться, который висит над тобой перманентным клеймом. Несколько лет жизни взамен на возможность вернуться туда и сделать так, как надо было. Только даже это невозможно. Хочу разорвать на куски этот проклятый факт. Хочу выть от невыносимого разочарования. Плачу каждую ночь, просматривая на экране мобильного телефона фанатские видео. Зажимаю рот рукой, потому из груди рвется крик, и не могу остановить эти чертовы слезы. Наступает утро, и кажется, что сегодня станет немножко легче принять случившееся, а вечером все повторяется снова. Как замкнутый круг. И ты не можешь объяснить самой себе, в чем дело. Потому что дело глубоко внутри, разочарование глубоко внутри, обида глубоко внутри тебя. Обида и злость на самого себя. День за днем одно и то же. Листаю твиттер. Проходит две недели. Две недели как два месяца. Две бесконечные недели. Две ненавистные недели, которые не приносят облегчения. Не приносят ни черта. Просто как застывшее в пространстве время. Фанатки других артистов постят хештеги со словами поддержки мальчику из бойз-бэнда. Попадают в мировые тренды, и я боюсь, что снова что-то случилось. Просто сломал пальчик на левой ноге во время выступления. Не имею права осуждать теперь. Но у них — проблема, а у других — трагедия. Не сопоставимое ни с чем иным горе. Бесит. Бесит июль, бесит молодое поколение девочек-поклонниц, бесит душная боль в груди, бесят льющиеся слезы, приходящие каждую ночь, бесит расстояние, бесит быть слишком восприимчивой, бесят веселые разговоры окружающих, бесят уличные праздники. Бесит все. Кара особенно тяжело переживает потерю кумира. Она теряет своего платонического друга, который вытягивал ее из дерьма быстрее и чаще, чем квалифицированные психологи и бесполезные тренинги от тех, кто якобы знает, как надо жить. Она теряет свою невидимую, но вполне ощутимую сердцем опору, и падает на колени. Я не знаю, как помочь подняться ей с земли, потому что сама едва держусь на ногах. И если что-то как можно скорее не произойдет, я рискую оказаться там же вместе с ней. Самое худшее — даже не пытаюсь удержаться. ‘Cause you don’t know what you’ve got Until it’s gone. Фраза из песни застревает у меня пулей в мозгу. Чувствую бесконечную вину за то, что не ценила, не поддерживала, не любила так сильно, как следовало бы. Не прислушивалась, не задумывалась, не смотрела и не видела. Есть музыканты, от которых хочется сходить с ума, есть музыканты, с которыми хочется переспать и, может быть, иметь ребенка. Есть музыканты, с которыми хочется по-приятельски общаться, есть музыканты, которых хочется боготворить. А есть музыканты, которым хочется прошептать короткое, но слишком важное «спасибо» и обнять крепко-крепко за все то, что они пережили за нас и для нас — целого поколения подростков нулевых. Те, кому в начале двухтысячных было по 11-14 лет. Это мы застали становление группы, это мы стали теми, кто первый услышал и впитал в себя месседж. Это мы являемся теми, кому сложнее всего принять невосполнимую утрату. Таких музыкантов — единица на миллион. И он — та самая единица.