Продается бэкстейдж

Проходят недели. Одинаковые, как чертова матрица в моей голове после всего произошедшего. Наступает апатия ко всему, к чему у меня до 20 июля лежало сердце. Не хочу ничего. И любое занятие, на которое так надеешься, не приносит ровным счетом никакого облегчения. Семья не подозревает масштаба моего горя, а я боюсь делиться им. Никто ведь не поймет, еще за тронутую умом примут. Хотя, я уже давно такая. И я решаю выбивать клин клином. Погода в Дортмунде неважная, как и мое настроение. Не вижу ни единой причины улыбаться или хотя бы притвориться, что улыбаюсь. И впервые за последние годы чувствую себя чужой среди толпы разукрашенных девочек, дождавшихся акустического сольника The Blizzard. Слишком сильное ощущаю себя и свою разворошенную душу и предвкушающих крутой гиг фанаток. Мы как две противоположности, которые когда-то слились воедино, а сейчас пришлось разойтись двумя дорогами. И дело не в них, нет. Дело во мне и в моей гребаной восприимчивости. The Blizzard все так же вызывают признаки приближающегося эмоционального оргазма на лицах девочек, хотя не сделали еще ничего существенного. Группа появляется на небольшой сцене клуба FZW в приглушенных красноватых софитах. Сегодня все в классическом черном, и музыкантов едва можно разглядеть. The Blizzard начинают без вступления, и это абсолютно в их старой манере держаться на сцене. Они знают, что это заводит публику больше, чем до мелочей продуманные театральные действия или фан-сервис. Музыканты оставляют всю эту мишуру бойз-бэндам, представляя перед публикой такими, какими они есть, а не должны быть. Я держусь подальше: сегодня я одна и не планирую никаких авантюр. Мне просто надо подлечиться музыкой, живым исполнением, энергетикой, поддержкой фанатов. Мне странно вновь оказаться на концерте, где, вроде бы, я должна испытывать кайф, словно под действием самых тяжелых наркотиков. Но сейчас я просто вещь, присутствующая в зале, которую без труда можно передвинуть в любой угол, и от этого ничего не поменяется. Это нормально. Мне этого достаточно. Года два назад The Blizzard собирали арены, а сейчас берут четкий курс на рок-клубы. И это, кажется, тоже нормально. Армия фанаток поредела за месяцы молчания группы: американская мечта трещит по швам, и музыканты возвращаются туда, откуда начинали. В Германии их любят по-прежнему, считая почти своими. Поэтому дортмундский клуб сегодня полон повзрослевшими фанатками, которые сбавили спесь и поумерили свой пыл. Замечаю несколько девушек с российским флагом: я часто вижу их на концертах и фестивалях. Таких преданных, живущих присутствием в жизни группы, фанаток осталось с пару десятков. Наверное, оно и к лучшему. Музыканты помнят их в лицо и даже высказывают огорчение, когда вдруг не видят их в очередном туре. Однажды фанат — фанат навсегда. Раньше казалось ругательством. Сочным, нецензурным, оскорбительным ругательством. Сейчас — моя прерогатива. Есть в этом что-то особенно сладкое и успокаивающее, как альтернативный мир, доступ к которому есть у избранных. *** В зале воцаряется тревожная тишина, и Крис спускается в самую гущу толпы. Секьюрити и техники в фирменных черных футболках отгораживают поклонников, создавая для музыканта с гитарой наперевес свободный круг. Удивительно, но бешеной истерии нет, и Крис кажется удовлетворенным. К нему не пытаются прикоснуться пальцами, пощупать за ягодицы или сделать дурацкое селфи. Я оказываюсь в первом ряду образовавшегося круга и не знаю, куда деть себя. Фронтмен The Blizzard стоит боком ко мне, и я замечаю, как сильно он похудел с тех пор, как я последний раз видела его вживую. Парень проводит рукой по гитаре, ожидая, когда перешептывания и повизгивания стихнут и, почти не поднимая взгляд произносит: — Эта песня о моем друге, Такамасе, который добровольно покинул этот мир. До сих пор есть много вещей, которых я не знал о нем. Я страшно скучаю по нему, поэтому написал эту песню. Я буду вам очень благодарен, если вы споете ее вместе со мной. Спасибо. Меня уже колотит, потому что это было совсем не то, чего я ожидала. Не сговариваясь, фанатки опускаются на пол, позволяя Крису петь в тишине, не отвлекаясь на поднятые смартфоны, переглядывания и зачарованные взгляды. Все честно и по-настоящему, и я не могу унять дрожь в своей груди. Прошло немного времени С тех пор, как я в последний раз видел твое лицо. И я надеюсь, что в смерти Ты нашел наилучшее место для себя. Я даже не пытаюсь сдерживать льющиеся по щекам слезы. Могу только опускать голову вниз, размазывая их по щекам. Он поет, а свою душу обнажаю я, не имея возможности воспротивиться. Мне тяжело, мне плохо, и я нахожу дикое удовлетворение в том, что могу плакать навзрыд посреди рок-клуба под сопровождение электро-гитары и хриплого голоса вокалиста. Я до сих пор думаю о твоем детстве И будущем, что ты погубил. Мне кажется, ты не считал, что это подходящее для тебя место, И теперь эта догадка преследует меня каждый день. Голос Криса немного подрагивает: он злится, и он имеет на это право. Я имею на это право. Мы все имеем право злиться на тех, кто не подумал о нас. Сидящие рядом фанатки поглядывают на меня, понимая, что я переживаю внутреннюю трагедию, но не решаются ничего сделать. Впрочем, оно и не требуется. Вытираю мокрыми ладонями лицо, пока Крис склоняется к гитаре. А потом на мгновение отрывается, прерывая мелодию: — Ты, — немного небрежно указывает пальцем на меня, скрывая глаза за нависшей беспорядочной челкой. — Встань рядом со мной. Дай мне свою руку. Он кажется раздраженным. Или уставшим. Я сама не могу разобраться, смотрю на его раскрытую ладонь, направленную на меня. А по моим щекам бегут слезы, и я старательно делаю вид, что я в порядке. Да, черт возьми, я в порядке! Крис поднимает меня за руку под приглушенный вздох фанаток и зачем-то прижимает к себе, целуя в висок. — Останься здесь, мы будем петь вместе, — говорит он басом и возвращается к своей гитаре. У меня сердце уходит куда-то под землю. Он чувствует мое волнение и знает, что мне это нужно, как никому другому. Лица фанаток The Blizzard с цепкими взглядами, направленными на меня, становятся сплошным бордово-черным пятном с проблесками желтого света. Я не боюсь, что после этой песни меня ожидает слава «той самой девушки». Я вообще об этом не думаю, потому что ищу соучастия и сочувствия. Там, где меньше всего его можно ожидать. И неожиданно получаю его. И я знаю, что чувствую себя одиноким, когда думаю о твоей улыбке. И были моменты, Когда я мог помочь или должен был попытаться. Гитарные риффы рвут мне душу, раздирают сердце, кишат в голове и крутят сознание. Мне больно, и я очень четко чувствую эту боль, которую видно на моем лице, по моим подрагивающим рукам, застывшему взгляду и опущенным плечам. Его басовитые слова, наполненные отчаянием и горькой печалью, проникают в сердцевину моего сознания, где все застыло с тех пор, как наступило 20 июля. Он почти кричит, и я понимаю, почему. Я очень хорошо понимаю. И мне жаль, когда я сержусь, зная, что ты потерял. Но за этот страх, что строился изнутри, пришлось заплатить. Он заканчивает фразу у меня на плече, ища сочувствие, и я обнимаю его так, словно эта песня была спета лишь для нас двоих. Публика восторженно пищит, переливаясь аплодисментами, и я понимаю, что я не становлюсь объектом сталкерской охоты. Я становлюсь тем, кому впервые искренне сопереживают, и мне хочется бесконечно рыдать, захлебываясь в слезах горечи и радости. Он не допевает последние две строчки, лишь доигрывает фразы на гитаре и усмиряет ее, опустив голову и придерживаясь рукой за микрофонную стойку. Крис кажется вымотанным эмоционально, разбитым, нагим после своего откровения, беззащитным и самым настоящим. — Как тебя зовут? — спрашивает Крис, пока техники суетятся вокруг нас, убирая кабели с пола. — Мэй. — Мэй, — утвердительно повторяет Крис, а затем обращается к публике. — Все, поаплодируйте, пожалуйста, Мэй, самой смелой сучке в этой комнате! Только сейчас замечаю, что потеряла сережку из левого уха и растерянно кручусь вокруг себя в ее поисках. Стоящие рядом со мной фанатки бросаются мне на помощь, опускаясь на колени и шаря руками по полу. И пока мы вертим головами по сторонам, Крис передает мне сережку, зажатую в его пальцах. Он немного улыбается, и я почему-то думаю, что сейчас все будет хорошо. Со мной все будет хорошо.