Продается бэкстейдж

Вопреки моим ожиданиям бусик проскакивает мимо моего отеля и сворачивает на совершенно другую улицу, и у меня знатно скрежет под ложечкой. Боюсь делать предположения, боюсь ошибиться в своих предположениях и чертовски боюсь, что все пойдет под откос. Вкладываю слишком много сил, чтобы держаться непринужденно, но моя напряженная челюсть выдает меня с головой. — Пойдем с нами в бар? — делает попытку Майк. — Мы угощаем! Музыканты, отыгравшие концерт, настроены отметить его завершение еще несколькими бутылками алкоголя, и мне кажется, что, будь я их концертным директором, быстро разогнала бы всю эту шушеру по номерам. Люди из стаффа слоняются где-то неподалеку, и я остаюсь без присмотра. Беспечная ошибка или мне дают форы? — Я не пью, — выдаю я и чувствую, как Элизабет дает мне знатную пощечину, чтобы отрезвить. Так легко представлять себе развитие сегодняшнего вечера в фанатских мечтах и фанфиках и так трудно принять реальность, происходящую здесь и сейчас. Есть ли хоть одна полоумная девица, способная отказаться от ночи, проведенной в компании рок-музыкантов? Даже если это будет one night stand? Даже если потом ты станешь объектом преследований со стороны фандома и папарацци? Соблазн оказаться там, где не побывает ни одна из толпы поклонниц с солд-аут концертов, слишком велик, и я нервно одергиваю себя. Соберись, дура, ты находишься в запретной зоне, и риск быть выпертой оттуда раз и навсегда возрастает с каждым твоим неуверенным движением. С рок-музыкантами нельзя церемониться, нельзя влюбленно заглядывать им в глаза, нельзя строить сопливые розовые замки, нельзя говорить «мы», нельзя строить планы на завтрашний день, потому что вся мнимая любовь заканчивается утром. — Идем наверх, — низко говорят у меня над ухом, и я едва держу равновесие. Крис не дожидается моего ответа и, махнув одногруппникам, уходит в сторону лифтов. В холле отеля пусто, и я опасливо оглядываюсь: на баре или в лаунж-зоне, наверняка, должна притаиться хоть одна фанатка. Но помимо нескольких мужчин арабской внешности, неспешно ведущих беседу недалеко от ресепшена, и нескольких человек их персонала отеля, здесь нет никого. Я останусь засекреченной и благодарю удачу за выданный мне прямо в руки счастливый билет. *** Я нахожусь в номере рок-звезды, и в этом нет никакой логики. Здесь нет никакого рок-н-ролльного хаоса, на который так любят уповать мечтатели и редакторы культовых музыкальных журналов. Плотные блэкаут шторы раскрыты и горит небольшой торшер у низкого кресла. Огромная кровать не заправлена, а на столике в пепельнице лежит несколько недокуренных сигарет. Крис бросает рюкзак у столика, оставляет акустическую гитару на постели, заходит вглубь комнаты и, склонившись к мини-бару, достает оттуда две бутылки. Ловко откупорив их, он усаживается в кресло неподалеку, вытянув ноги. — Ты спишь со всеми девушками, которые оказываются в твоем номере? — откровенно нагло выдаю я, с трудом пряча в своем визгливом голосе раздражение. Словно прошу вымыть груду грязной посуды, сваленную в раковину. Крис пьет свой любимый Heineken из горлышка зеленой стеклянной бутылки, не сводя с меня подведенных черной подводкой глаз, отставив в сторону мизинец с нанизанными на него металлическими кольцами. И мне кажется, что он дремлет. Дремлет, в эту исключительно важную чертову минуту, засранец! — Я — гей, — немного сощурившись, говорит он, отставляя бутылку в сторону. Я молчу. Вроде, такой поворот дел устраивает и кажется вполне уместным для музыкального коллектива такого плана. Это — модная тенденция в индустрии развлечений, и я немного разочарованно вздыхаю, представляя, что эта новость окончательно добьет молоденьких фанаток The Blizzard. Счастливы будут лишь те, кто с упованием зачитывается слеш-фанфиками по ночам, пейрингуя любимых участников во всех различных вариациях. Что ж, это тоже неплохо. На моем лице читается невразумительное замешательство, и Крис поднимается с низкого кресла: — Тогда, когда хочу, — добавляет он, вынимая из кармана открытую пачку Marlboro Lights. — В остальных случаях предпочитаю женское тело, нежели мужское. — Неплохой вариант, — качаю головой, до сих пор не сдвигаясь с места и крепко вцепившись пальцами в ремешок сумки. — Не против? — музыкант прикуривает, открывая настежь окно, и в номер врывает морозный воздух. Я, возможно, против курения, против сквозняка, против всего происходящего и против самой себя, но осторожность снова нашептывает мне предостережения. — Нет, — пожимаю плечами. Слишком поспешно отвечаю, не уточнив, что конкретно Крис имеет в виду. Осторожность открыто смеется надо мной, и я злюсь. — Крис, — резко зову я фронтмена The Blizzard по имени, и тот поднимает на меня глаза. В такой странной интимной обстановке он кажется совсем не таким, каким его привыкла видеть публика. Он слишком спокоен и расслаблен, и я не понимаю почему. — Я сыграю, а ты послушаешь, — словно не услышав меня, говорит Крис и, быстро потушив недокуренную сигарету, подхватывает в руки гитару. Такой поворот событий мне нравится гораздо больше, и я опускаюсь в кресло, в котором только что сидел парень. Музыкант берет несколько аккордов, пробуя мелодию на вкус, и я завороженно слежу за его руками. Гитара поддается сразу же, и номер заполняется мягкой акустикой. Это — то, ради чего стоило делать все ранее сделанные шаги. Это — то, ради чего малолетние девочки готовы пускаться во все тяжкие, и мне нисколько не жаль, что сегодня, возможно, я занимаю место одной из них. Я услышал зов сирен, Он придал мне ощущение жизни. Я думал, что мне все удастся, Я думал, что смог бы выжить. Ты сказала мне, что бушует шторм, Я знал, что мне нужно было бы остаться. Но я пренебрег предупреждением, И сейчас попал под ливень. После выкуренной сигареты и нескольких бутылок пива голос Криса звучит гораздо ниже и наполняется какой-то горькой болезненностью и безысходностью. Хрипотца становится отчетливее и временами переходит практически на шепот. Он поет, закрыв глаза, слегка покачиваясь и хмурясь. Он переживает что-то внутри, и я улавливаю эту тягостную грусть, от которой он хочет избавиться. Изо дня в день я теряюсь в этом океане, Я дерусь, кричу и тону в эмоциях. Раз за разом я отказываюсь сдаваться. Если я не выберусь живым, будешь ли ты помнить меня? Я едва ли осознаю, что Крис поет песню, которую никто еще не слышал. Возможно, это наработки для нового альбома The Blizzard, возможно, что-то личное, написанное во времена тяжелых душевных переживаний. Мурашки бегут у меня по коже, и я обхватываю себя руками в попытке унять дрожь. Пусть рок-музыкант, сидящий в двух метрах от меня на подоконнике пятизвездочного отеля, считает, что всему виной приоткрытое окно и морозная декабрьская ночь. Ему вовсе не обязательно вдаваться в подробности моих эмоциональных волнений, а я не пытаюсь влезть ему в душу. И если иссякнут силы, Что я упустил? Была ли там явная улика, Из-за которой я сошел с ума? Будет ли это вообще иметь значение, Если я сверну с пути? Прекратишь ли ты ненавидеть Того призрака, которым я стал? Я закрываю глаза и покачиваюсь в такт музыке. Идеально до скребущей боли в самой сердцевине моего сознания, и я не сразу осознаю, что мелодия утихает, а в номере шелестит лишь врывающийся с улицы ветер. В этой песне есть что-то личное, от которого хочется сворачиваться клубочком и тихонько плакать. Крис сидит все там же и смотрит куда-то в одну точку, словно меня здесь вообще не было. Я даже не знаю, как реагировать, потому что поток мыслей становится лавиной. — Спасибо, — сиплым голосом говорю я, нарушая молчание, — что поделился со мной своими переживаниями. Вообще спасибо за то, что сейчас происходит. Я с трудом подбираю слова, потому что говорить мне хочется совсем иначе. Музыкант поворачивает голову в мою сторону: — Я долгое время сидел на игле, — признается он, — и до сих пор некоторые вещи врываются в мои воспоминания и напоминают о себе раз за разом. От этого трудно избавиться сознательно. Не существует методики «раз — и ты чист от воспоминаний», поэтому музыка спасает в самом прямом смысле этого слова. — Так и есть, — соглашаюсь я. — Любое творчество — это возможность рассказать о себе то, что с трудом дается в обычной жизни. — Отчасти это — трусость, — совершенно серьезно говорит Крис. — Все, что нам не удалось совершить, — это не обстоятельства. Это — трусость, то, в чем мы стыдимся признаться самим себе.