Продается бэкстейдж

А потом снова не происходит ровном счетом ничего, и это становится нормой. И не потому, что Вселенная что-то варит из нас, щедро посыпая случаем, а потому что нет и не может быть никакого продолжения. Продолжение — в сладких снах и влажных мечтах самонадеянных девочек, а я вроде как навсегда теряю статус обычной фанатки. Вроде бы неплохо, но внутри все выглядит не так умопомрачительно, как в фанфиках. Стаффу непозволительно чего-то ожидать от своих боссов. Стафу запрещается показывать эмоции там, где они неуместны и могут негативно повлиять на весь старательно срежисированный спектакль. Стафф должен работать, больше от него ничего не требуется. Разве что, немного человеческой, совершенно искренней заботы. Плачут все. И рок-звезды в том числе. Плачут навзрыд, размазывая слезы по щекам татуированными руками. Плачут, стиснув зубы и не издавая ни звука, запрещая прозрачной жидкости сочиться из уголков покрасневших глаз. Плачут, закрывая лицо руками, вздрагивая и шумно потягивая носом воздух, чтобы восстановить дыхание. Я застаю Криса сидящим на краю отельной кровати в одних черных обтягивающих джинсах. Ему плохо, и мое сердце уходит в пятки. Подхожу нарочито громко, чтобы он слышал мое присутствие, но он даже не поворачивается. Его голова опущено вниз, и пряди волос свисают на глаза. Ему не просто плохо. Ему паршиво, и сегодня он не готов сражаться за самого себя. Тошнота подкатывает к горлу, когда я вижу выкуренные две пачки Marlboro Original Red. Окурки методично сложены в пепельнице, а один тлеет в его пальцах. Еще немного и пепел коснется кожи, и я судорожно хватаю музыканта за руку, шлепаясь на пол перед ним. Окурок отлетает на пол и оставляет на паркете маленькую прожженную дырочку, пару секунд шипит, а затем затихает. Некоторое время мы смотрим на выкуренную сигарету, дымок от которой все еще поднимается вверх, а потом судорожно вздыхаем. Мне впервые страшно находиться здесь рядом с Крисом, потому что я понятия не имею, что твориться у него на душе. А там черти палят костры — в этом я уверена точно. — Ничего не работает, darling, — фронтмен The Blizzard медленно поднимает на меня взгляд, и между его ресниц поблескивают маленькие капельки. Его голос тихий и вкрадчивый, очень низкий и совсем холодный. Я не спрашиваю, но догадываюсь, и от этого осознания меня мутит еще сильнее. — Как бы мы ни старались поставить точку и двигаться вперед, мы всегда возвращаемся к исходному, — Крис смотрит мне в глаза и ищет понимания. — Я знаю, — одними губами говорю, глядя на него сверху вниз. — Знаю. Есть вещи, смириться с которыми невозможно. В любой другой ситуации поза будет казаться до неприличия дерзкой, но только не сейчас, потому что сейчас — обнаженная душа и покрытое татуировками тело. — Он ушел сегодня, — признается парень, не уточняя, кто именно. — Семь лет. Во вторник. Прикрываю глаза, и моя ладонь находит ладонь Криса. Сжимаю ее крепко, сильно, до боли, до хруста в костяшках, потому что трясет меня, а не его. Он живет с этим гребаным чувством 365 дней в году на протяжении семи лет, и нет ни единого шанса залатать эту прожженную дыру в его сердце. — Мэй, — тихо говорит вокалист рок-коллектива. Говорит и замолкает. Хочет, чтобы я сама дотянулась до его оборванной мысли и поняла дальше. А я боюсь делать догадки. Снова на игле? Висит над обрывом, готовый сделать последний шаг, оставляя за плечами все, что было создано? — Где ты сейчас? — задаю самый невозможный из всех возможных вопросов. Крис не поднимает взгляда, и я открыто рассматриваю его — впервые так близко. Загоревшее, немного исхудалое тело, покрытое хаотичными рисунками. По коже ползут мурашки, а на висках собираются капельки пота. Он в катастрофически сильном стрессе, и я замечаю, как подрагивают его тонкие пальцы. Его ломает душевно, скручивает, выворачивает наизнанку. Он распотрошен, обезображен, покинут и забыт. Парень не отвечает, и некоторое время мы слушаем тишину. — Я устал. От всего, — сипло признается и поднимает на меня глаза спустя какое-то время. Они темные и густые. Затягивающие, словно болото, и я не могу прочитать их. Он — закрытая стена с несколькими окошками, в которые можно заглянуть. — Сегодня последний город, — быстро говорю, но это нисколько не успокаивает. Потому что завтра не станет более милостивым. На его лице появляется кривая улыбка, в которой сосредоточена вся терзающая его боль. Меня трясет, я слишком хорошо помню июль, и я понятия не имею, как должна действовать. Миллион раз проживала в голове чужие жизни, как нужно было, что можно было, что получилось бы, а сейчас ни черта не работает. В школе и университете мы изучаем какие-то формулы, пыльные и давно доказанные теоремы и анализируем написанные век тому назад произведения. Но никто не учит помогать человеку в критический момент. В номере сидят две беспомощные души — одна на грани, вторая — держа ее двумя пальцами над пропастью в попытке вернуть на землю. — Я позвоню Грегу? — не спрашиваю, а уточняю, доставая мобильный телефон. Музыкант отрицательно качает головой, мягко отодвигая мою руку. И мне прямо сейчас хочется разрыдаться от своей бесполезности. — Baby, — Крис держит меня ладонями за плечи, немного надавливая на них. Склоняется прямо к моему носу, а потом прижимается лбом и закрывает глаза. А слезы текут по щекам, из носа плещет, а губы противно дрожат. В тишине отельной спальни я рыдаю так, будто это мне нужна помощь, а не фронтмену The Blizzard. Крис гладит меня по волосам, ничего не говорит, и мое сердце разрывается от необъяснимой тревоги. Даже сейчас, разбитый, уязвленный и испуганный огромного мира, он вынуждает меня чувствовать почти отцовскую заботу. Хочу поделиться ею с ним же самим, но он закрывается. Захлопывает дверь в свою душу и вежливо прощается на пороге. Легко влюбиться в рок-музыканта. Тяжело привязаться к человеку. *** Екатеринбург завершает восточноевропейское турне группы. О вчерашнем говорит мое помятое лицо, красные глаза и хаотичные мысли в голове. Музыканты в строю, и я ловлю взгляд вокалиста. Тот молчалив, но внимателен к происходящему на сцене. Подготовка к концерту идет полным ходом. Проданных VIP-билетов на Meet&Greet с The Blizzard — около двух десятков, и я возношу молитву Всевышнему. Поклонникам позволяется провести чуть больше времени с кумирами, и я перестаю их контролировать, наблюдая непривычную ситуацию: девочки не пищат, парни не острят идиотскими шутками. Вокруг музыкантов стоят люди, которые обсуждают предстоящий Чемпионат мира по футболу. Некоторое время прислушиваюсь, а потом ухожу в гримерную комнату. В пепельнице — стопка окурков, на столе — несколько бутылок пива. Всматриваюсь до рези в глазах, потому что хочу найти причину. Хочу и боюсь. Боюсь опоздать. До жути боюсь, что сегодня что-то произойдет. — Мэй, — Грег неожиданно окликает меня. — Ты куда пропала? Я колеблюсь, потому что не знаю, имею ли право посвящать в то, что вчера произошло в номере Криса, третье лицо. Насколько правдивыми могут быть догадки? Насколько серьезными могут последствия? Десятки рок-музыкантов заканчивают, потому что рядом не оказывается никого, кто может дать хорошего пенделя. В этом есть какая-то своеобразная извращенная романтика — изводить себя, закрываться в себе, быть гением и не позволять никому протянуть руку. Потому что так комфортно, так пишется история, так рождаются шедевры, так секс с музой становится достаточно перченым, чтобы выдать миру очередной легендарный хит. Так проще быть идолом. — Что такое? — тур-менеджер смотрит на меня круглыми глазами. — Мне кажется, тебе нужно присмотреться к ребятам, — начинаю издалека, рассчитывая на сообразительность мужчины. Грек морщит нос, уголки его губ тянутся вниз, и он уже хочет выпалить какую-то издевку. Моя озабоченность интимными делами музыкантов выводит его из себя, но я слишком плохо выгляжу, чтобы иметь силы потягаться с ним в вопросе, который никаким образом не должен касаться людей из стаффа. — Что тебе известно? — Грег откладывает мобильный телефон в сторону и озадаченно смотрит на меня. Ему не до шуток, и мне тоже. — Крис нестабилен, — фраза быстро срывается у меня с языка. Мужчина чешет затылок и какое-то время думает. Он знает больше моего, и наш разговор треплет ему нервы. — Мэй, — Грег тянет мое имя, и мне становится ясно: он в курсе всего от начала до конца. — Не думаю, что стоит это обсуждать. Ситуация на контроле. Я нервно хмыкаю и не сразу подбираю нужные слова. — Но в данный момент мы, кажется, — команда. И я не хочу, чтобы случилось что-то непоправимое. Я, черт возьми, не для этого здесь оказалась. — А как ты думаешь, для чего здесь оказалась?