Предел для двоих

      Его хватило только на то, чтобы дойти до двери и подпереть её стулом. Потом он вернулся обратно и буквально набросился на Тсуну. Это было похоже на безумие. Навалившись сверху, он руками сминал одежду босса, натыкаясь на собственные губы, которые жадно целовали каждый миллиметр открывающейся кожи. Остатки самообладания ушли на то, чтобы не разрывать одежду по швам. Дрожащими от нетерпения пальцами Гокудера расстегивал мелкие пуговицы на рубашке. На это ушла, казалось, целая вечность. Под низом оказалась майка.       «Как можно так одеваться в жару», — консерватизм Джудайме не уставал удивлять Хранителя. Нет, на майку его терпения не хватило. Он задрал её вверх, любуясь обнаженным телом. Губы сами потянулись к открывшимся соскам. Забыв про одежду, Хранитель стал поочередно посасывать их, пока они не превратились в тугие горошины, От которых было не возможно оторваться. Болезненно прихватывая губами эти упругие комочки плоти, Хаято слышал тихие гортанные стоны. Он даже не сразу понял, что сам издавал их. Охваченный эйфорией, он не мог уже контролировать собственные желания. Подчиняясь им, он ласкал недоступное тело любимого, то едва прикасаясь, то вполне ощутимо впиваясь изящными пальцами. Горячие дрожащие ладони оглаживали бока, пробегая по ребрам, ласкали живот.       Растревоженный этими действиями, Тсуна приоткрыл глаза.       — Перестань, Хаято, — он приподнял руки, пытаясь отпихнуть назойливые ладони, шарящие по его телу, но количество выпитого и навалившаяся сонливость мешали дать нужный отпор.       — Не могу, — твердил Гокудера, отводя в стороны руки Джудайме.       Поочередно потянув за манжеты, он снял рубашку, стянул через головы мешающую майку. Пиджак босса давно валялся на полу. Джудайме остался лежать на диване по пояс раздетым. Хранитель был вынужден оторваться от него, чтобы раздеться самому. Пока он торопливо стаскивал и с себя одежду, его виду открывалась великолепная картина полуобнаженного тела. Сколько бы раз он ни видел его раздетым: в бассейне, в сауне, ещё раньше в школьной раздевалке, на пляже, но никак не мог привыкнуть реагировать спокойно. Потом он думал о Джудайме долгими душными ночами, представляя его в своих объятиях. Создавая своей бурной фантазией какие-то немыслимые ситуации, в которых они могли быть вместе. Это была красивая нереальная сказка.       Но сейчас… Сейчас всё было по-другому.       Пусть его чувства не взаимны и в реальности нет места сказкам, но у него будет эта ночь. А потом — воспоминания о ней.       Хранитель вернулся к своему боссу, снова заключив его в объятия. Ловкие пальцы добрались до пояса брюк. Быстро расстегнув молнию, он стянул их до колен, приложив не мало усилий к расслабленному телу.       Савада приоткрыл глаза, качнул головой, словно не веря в происходящее. Он услышал, как на пол один за другим с глухим стуком упали его туфли, за ними, звякнув ремнем, последовали брюки. Тсуна понял, что практически раздет.       — Ты ведь это несерьёзно, Хаято, — он снова попытался убрать от себя ищущие ладони. Встать не представлялось возможным. В то время, как Гокудера вел себя всё более смело. Пока его руки ласкали внешнюю поверхность бедер, губы целовали внутреннюю. Хаято ничего не ответил. Вместо слов его влажные губы выводили невообразимые узоры на стройных ногах Десятого, не оставляя сомнений в намерениях Хранителя. Десятый растерялся и смолк.        Словно вспомнив о чем-то, Хаято вновь вернулся к губам любимого и поцеловал его, но на этот раз Тсуна не ответил, теперь понимая, что рядом с ним не Киоко. Мысли путались, а комнату перед глазами раскачивало. Савада чувствовал себя очень странно. Вроде бы его голова не работала, и в то же время он словно вёл сам с собой беседу.       Не надо было столько пить. Но расслабиться, не беспокоясь о последствиях, в компании Хаято было так привычно, что Тсуна совершенно забыл о его чувствах, как делал множество раз. Вот и сегодня он позволил себе выпить больше, чем надо, полностью доверяя своему другу. Оставаясь с ним наедине, Савада, чтобы не чувствовать неловкости, позволял себе усомниться в собственной догадке, объясняя поведение Хранителя дружеской привязанностью и преданностью. В такие вечера Десятый предпочитал не прислушиваться к своей интуиции, потому что она говорила ему противоположное.       Ведь для Хаято Тсуна был не просто другом, он был любимым. И если ты любишь, то всегда есть негаснущая потребность в ответных чувствах, в прикосновениях и ласках. Гокудере это было долгое время недоступно. И сейчас Десятому стало ясно, что Хранитель достиг своего предела. Тсуна и так слишком долго игнорировал его чувства, испытывая терпение. Но Хаято — мужчина, который был долгие годы безответно влюблен, и у него, как у всякого мужчины, есть свои потребности.       Как мужчина, Тсуна мог бы его понять. Подобное влечение он испытывал к Киоко, но у него была возможность удовлетворить его. Но вот был ли кто-то у Гокудеры? Савада почему-то об этом никогда не задумывался. Быть может потому, что Хранитель всегда был рядом. Вот теперь ему стало интересно, был ли кто-то у Хаято. Кто-то родной, понимающий, кто поцелует и обнимет в трудную минуту, прижмёт к себе. Он не знал ответа на этот вопрос. Как можно столько времени проводить с человеком и при этом не знать о нём таких простых вещей? Как можно быть таким невнимательным и эгоистичным?!       Савада усмехнулся про себя. Противный голосок в голове спрашивал его, на что он рассчитывал? На вечную платоническую любовь? Ею так легко было пользоваться. Всегда был кто-то готовый на всё ради тебя, а если в этом нет необходимости — подождёт в сторонке.       Но Хаято живой человек да к тому же с таким горячим итальянским темпераментом. Вряд ли его устроила бы любовь на расстоянии, его — расстояния — и так было слишком много.       — Джудайме… — этот шёпот раздирал сердце на части. — Я хочу французский поцелуй, Джудайме. Если вам так противно, то прикройте глаза и, как раньше, представьте на моём месте кого-то другого.       Чёрт, Савада даже и не предполагал, что всё так обернётся. Нет, он слишком уважал Гокудеру, слишком дорожил им. Пусть между ними всё вышло не так, как надо, но из уважения к их дружбе, он не станет прикрывать глаза, не станет представлять кого-то другого. Это было бы слишком унизительно для гордого Хаято.       Савада отрицательно покачал головой, молча отказываясь, и возобновил попытки выбраться из объятий друга. Лучше уж ничего, чем представлять на его месте кого-то другого. А согласиться на подобное, понимая, что перед ним мужчина, да ещё и его друг детства, Савада просто не мог.       — Хаято, приди в себя, — собрав оставшиеся силы, Тсуна согнул колено и, оттолкнув Хранителя, смог повернуться на бок. Но Гокудера не разжал рук, и в итоге Десятый потянул его за собой на пол. Они упали на палас, он лишь немного смягчил силу удара. Савада смог кое-как приподняться и встать на колени. Голова кружилась, от падения перехватило дыхание. Тсуна опустил голову, пытаясь прийти в себя, но промедление было ошибкой. Хаято уже прижимался к нему сзади. Его руки бесцеремонно шарили по телу, заставляя кожу гореть. Савада упёрся руками в диван, не позволяя Хаято прижать себя лицом к обивке. Но и это было неверным решением. Хаято легко перехватил его левую руку и завёл её за спину, а правой вцепился в волосы на затылке. Пока захват не был болезненным, но в любой момент он мог таким стать. Пошевелиться не было возможности. Десятый больше не узнавал в человеке, так бесцеремонно обращающимся с ним, Гокудеру.       Тот держал его мёртвой хваткой, словно показывая, кто здесь хозяин. На несколько мгновений оба замерли. Хаято ждал новых попыток вырваться, если до Джудайме ещё не дошла расстановка сил. А немного протрезвевший и ошарашенный Тсуна лихорадочно соображал, как теперь быть.       — Джудайме, не сопротивляйтесь. Просто сегодня, так уж вышло, я сильнее, — голос Хранителя прозвучал возле самого уха.       — Я бы сказал трезвее, — уточнил Савада. — Моя ошибка.       — Их было много за сегодняшний вечер, — сказал Гокудера. — Знаете, вы немногим лучше Занзаса. Считаете меня мусором.       — Это не так, — возразил Десятый. — И ты сам это знаешь, — ему было странно вести подобный разговор, стоя на коленях со спущенными штанами, но сегодня так уж вышло.       — Вы ведь обо всём давно догадались, Джудайме? — горячий шёпот щекотал кожу за ухом.       — Да, — согласился Савада, пытаясь игнорировать мурашки, покрывающие кожу там, где Гокудера прикасался к нему.       — Так к чему были все эти глупые игры в непонимание? — в голосе Хранителя слышалась плохо скрываемая обида.       — Я просто не знал, как мне быть. Я бы предпочёл и не знать вовсе, — честно признался Десятый, ощущая, как начинают болеть колени и рука в захвате Хаято.       — Вы жестоки, Джудайме. Разве я докучал вам своими признаниями?       — Нет.       — Тогда почему вы играли со мной все эти годы? Разве можно так поступать с чувствами человека? — в порыве злости Хранитель чуть сильнее потянул Десятого за волосы, запрокидывая голову назад. Он проклинал свою слабость, потому что даже сейчас он наслаждался мягкостью каштановых волос, зажатых в кулаке. Аромат одеколона Десятого смешиваясь с запахом спиртного и сигарет Хаято, заполнил ноздри Хранителя. Возбуждение болью пульсировало в теле, а равнодушие Джудайме сводило Гокудеру с ума.       — Я не играл, Хаято. Просто моя интуиция подсказывала мне, что если всё откроется, а я не смогу ответить на твои чувства, то семья потеряет тебя. Этого я не могу допустить. Поэтому проще было делать вид, что я ни о чём не догадываюсь, — даже нетрезвый Савада говорил спокойно. Он каким-то образом умудрялся оставаться уравновешенным в этой немыслимой ситуации. Уравновешенный, спокойный, рассудительный, разумный. Хаято мог бы подобрать ещё множество других слов, описывающих босса Вонголы, но ни одно из них не подходило к тому нелепому парнишке, в которого он влюбился. Тсуна вырос и сильно изменился, так почему не изменились чувства Хаято?! Почему нельзя забыть о них и быть просто друзьями? Почему не исчезает это желание стать для Джудайме кем-то особенным, быть важнее семьи, нужнее власти.       В смятении чувств Гокудера приподнял заломленную руку босса чуть выше, не осознанно пытаясь причинить ему боль.       — Джудайме, как можете вы быть таким безразличным. Даже сейчас вы думаете о выгодах семьи. Признаетесь, что игнорировали мои чувства, боясь потерять Хранителя Урагана. Не лично меня, а того, кого выбрало кольцо и кому оно подчиняется?       Захват перешёл в болевой. Ответом на слова Хаято был судорожный вздох Десятого. Колени его давно затекли, но по сравнению с выламывающей болью в руке это было ничто.       — А каким я, по-твоему, должен быть? Ты же помнишь, Хаято, что я никогда не хотел становиться во главе семьи, но так уж вышло. Все вы через многое прошли, поддерживая меня. Так как же я могу предать вас теперь?!       — Джудайме, вы давно предали нас, объединив в своём понимании стремления и желания каждого в размытое понятие «интересов семьи». Вы предаёте меня своим отрицанием.       Захват становился всё крепче, боль всё усиливалась. Мысли Савады снова начали путаться. Оставалась надежда только на силу посмертной воли, но Тсуна никогда ею не пользовался в нетрезвом состоянии. Он не мог предположить, как она сработает, да и направлять её против члена семьи не хотел. Для него это было бы за гранью возможного. Но Гокудера не останавливался, разумных доводов не слушался. И нерешительность Савады была сейчас плохим союзником. Ситуация складывалась не в его пользу.       — Хаято, чего ты хочешь? — прозвучал простой вопрос.       — Джудайме, я завтра уеду, и вы меня больше не увидите. Оставьте свои сомнения, будьте моим хотя бы один раз.       Сейчас Тсуна почему-то подумал о Киоко. Предавал ли он её?! Да и что такое предательство?! И кого он предавал больше: её теперь или Гокудеру все эти годы?       Для себя Тсуна уже решил не оказывать Гокудере сопротивления. Он не был таким бездушным, как упрекал его Хранитель, поэтому знал, что потом его замучит совесть, что он не сможет смотреть в глаза Киоко, да и Гокудере тоже. Но Хранитель ставил вопрос ребром. Он хотел уйти. И для Савады это было ещё более дико, чем секс с мужчиной, со своим другом. Мелькнула мысль, что сейчас он врёт сам себе, что он не противится происходящему не ради целостности семьи, не ради её благополучия, а ради Гокудеры.       Это предел, который они должны преодолеть вместе.       Видя, что Десятый не сопротивляется, Гокудера отпустил заломленную руку. Его руку на затылке сменили губы. Они зарылись в волосы, прихватывая кожу. Сначала нежно, лишь немного щекоча, пока ладони Хаято, скользили вниз по грудной клетке к плоскому животу, ниже и ниже.       Волосы, наверное, они пахли шампунем, но Гокудера не чувствовал этого, ноздри его заполнил запах Джудайме. Хаято никогда бы не описал свои чувства к Десятому словом «нежность». Чувство, наполняющее его, было более сильным, более глубоким, более страстным. Оно всегда обострялось в присутствии Десятого, а теперь в такой непосредственной близости грозило довести до безумства. Сам не замечая, Хранитель начал покусывать кожу под волосами. Сжимая зубы с каждым разом немного сильнее, прихватывая кожу чуть больше. Не то чтобы это было больно. Скорее наоборот. Каждый укус вызывал удовольствие, которое словно разбивалось на тысячи осколков. И все они впивались в тело Тсуны.       Непроизвольно Десятый попытался втянуть голову в плечи, но его Хранитель, словно бешеный пёс, перехватил кожу зубами, натягивая её ещё сильнее, почти до боли. В это время ловкие длинные пальцы сомкнулись на расслабленном естестве. Савада с шумом втянул воздух. Пальцы на разгорячённой нежной коже казались прохладными. Дыхание перехватывало от новизны ощущений, которые вызывали руки Хаято, ласкающие постепенно набухающую плоть.       Савада не сопротивлялся, но ему не нравилось происходящее. А больше всего не нравилось то, что на нежелательные ласки откликалось его тело. Через некоторое время Хранитель ослабил хватку на затылке. Теперь он снова губами прихватывал кожу там, где только что были его зубы. Это вызывало противоречивые желания. Хотелось, чтобы он прекратил и продолжил одновременно. Эта странная дорожка из полупоцелуев медленно спускалась вниз к основанию шеи. Сам не осознавая, Тсуна наклонил голову вперёд, облегчая доступ своему Хранителю. Тот влажными поцелуями покрывал кожу на шее и за ушами. Савада чувствовал, как слабеют колени, подавляя в себе желание, откинуться назад, чтобы прижаться к Гокудере ещё теснее. Он и так чувствовал его каждой клеточкой тела от ягодиц до затылка.       Гокудера давно догадывался, что эрогенная зона у Десятого располагается именно здесь, но он и не предполагал, что когда-либо ему выпадет шанс проверить это. Сейчас по реакции любимого он видел, что оказался прав. Тсуна ловил воздух приоткрытыми губами, дыхание его давно сбилось, а на красивых скулах выступил румянец. Значит вот какой Савада Тсунаеши в моменты близости.       Ненадолго, всего на несколько мгновений, страсть отступила, позволяя всплыть на поверхность чувствам. Хранитель вдруг снова почувствовал, насколько сильно и безнадёжно влюблён в Джудайме. Не удержавшись, он подался вперёд, прижался губами к щеке любимого и прошептал:       — Знаете, что самое ироничное во всей этой истории?       Савада в ответ лишь качнул головой.       — То, что я на самом деле вас люблю! — слова его потонули в ощущениях, захлестывающих тело Тсуны.       Сквозь пелену удовольствия Савада почувствовал, как Гокудера трется о его зад. Не было резких движений. Только медленные покачивания бёдрами.       Это была своего рода прелюдия, имитация полового акта.       Трение сменяли лёгкие толчки. Постепенно кожа вспотела, давая возможность для более лёгкого скольжения. Потираясь, Хранитель разместил плашмя свой набухший член между половинками зада. Тсуне было горячо и стыдно, но член Хаято уже свободно скользил вдоль ануса, вызывая нежелательные, но приятные ощущения. Десятый чувствовал, как постепенно расслабляются напряженные мышцы зада. Он ощущал синхронные движения тела и рук Гокудеры. При каждом толчке ладони Хаято стремились навстречу его собственным бёдрам, увлекая за собой Тсуну. Они двигались в одном направлении в нужном темпе.       — Джудайме, вам нравится? — спросил Хранитель на ухо.       — Не говори ерунды, — прошептал багровый от смущения Тсуна, в который раз пытаясь отстраниться.       — Врать вы так и не научились, — послышался смешок Хранителя, и он ещё крепче прижал к себе любимого.       Хаято постепенно наращивал темп, умудряясь между толчками покусывать мочки ушей Тсуны. Саваде казалось, что собственное тело уже не принадлежит ему. Сейчас им распоряжался Гокудера. Его губы, его ладони, его голос управляли им словно марионеткой.       Он откинул голову назад на плечо Гокудеры. Происходящее с ним было отвратительно и прекрасно одновременно. С каждым движением Хаято приближалась разрядка. Хранитель не пытался затянуть процесс, чтобы отсрочить наступление оргазма. Для него это был только разогрев, а для Тсуны намёк на невозможность дальнейшего сопротивления. Хранителю было очень важно, чтобы Джудайме не просто терпел происходящее, но чтобы разделял с ним удовольствие. Больше всего сейчас он боялся холодности любимого. Пусть всё происходило не совсем по обоюдному согласию, и подрывник скорее принудил Десятого к покорности, надавив разом на все его слабые места, но если бы тело Джудайме отвергало ласки Хранителя, то Хаято бы сдался. Поэтому сейчас, слыша сбивчивое от подступающего оргазма дыхание любимого, Гокудера был счастлив.       Они кончили одновременно и замерли ненадолго. Наступившее молчание, словно кокон окутало только недавно дрожащие тела, но оно не было неловким. Ладони Хаято медленно и лениво двигались по животу Тсуны. Ловкие пальцы, словно нехотя, ласкали пупочную впадину. Скользкий кончик его мизинца легко проскальзывал внутрь, совершая дразнящие круговые движения.       Савада вдруг поймал себя на том, что вновь задерживает дыхание от этих неспешных нежных ласк. Но память напомнила ему, что эти же руки могут быть грубыми, а их прикосновения болезненными.       Теперь, когда первое возбуждение спало, Десятый пытался угадать дальнейшие действия своего Хранителя. Ноги настолько сильно затекли, что он их совсем не чувствовал. Но, несмотря на это, Тсуна не шевелился, боясь ощутить навалившуюся неловкость, боясь посмотреть в глаза Хаято, а больше всего он боялся того, что в них увидит.       Самым ужасным на его взгляд было то, что он не чувствовал обиды или злобы. Сейчас им владели лишь сожаление и досада.       Сожалел Тсуна о том, что, несмотря на серьезные чувства своего Хранителя, не может ответить на них взаимностью. И досадовал он тоже на себя. Потому как своей бестактностью довёл Гокудеру до срыва.       Даже теперь, несмотря на невозможность всего происходящего, в подсознании Савады осталась только одна мысль, окрашенная страхом. Она возникла после того, как Гокудера сказал, что уходит. Может ли это быть правдой, или Хаято сказал так под влиянием эмоций?       Гокудера ничего не говорил. Его ладони легли на плечи Савады, требуя подчинения. Он с нажимом решительно уложил Тсуну лицом на обивку, не позволяя поднимать головы, и вновь встал покрывать поцелуями шею и плечи любимого.       Чувство вины и страх потерять Гокудеру не позволяли Тсуне сопротивляться. Да и расслабленное тело, по которому вновь начали пробегать искорки удовольствия, не хотело этого. Хаято развел руки любимого в стороны, накрыл его ладони своими, переплетая их пальцы.       Агрессия сменилась невыносимой нежностью.       До этого момента Хранитель надеялся, что овладев телом любимого, сможет побороть свои чувства. Но уже теперь, даже не дойдя ещё до конца, он понял, что это была ошибка. Близость с Джудайме не охладит его чувства, а, наоборот, сделает их ещё сильнее. А дальше? Дальше у Хаято больше не будет возможности прикоснуться к Тсуне. Больше не думая о завтрашнем дне, уже не пытаясь контролировать свои желания, Хранитель оставлял засосы на шее Савады, покрывал укусами его плечи. Тот вздрагивал и ёжился, но не останавливал.       В детстве Тсуна был неловким и глупым. До встречи с Реборном никто не оказывал на него давления. Мама была мягкой женщиной, а отца почти никогда не было дома. Он был хорошим ребенком, с поведением было всё в порядке, разве что учёба немного хромала, поэтому у мамы никогда не было поводов для волнений.       Реборн старался воспитать в нём силу воли, решимость, жесткость и справедливость. Он учил Саваду оказывать давление и выдерживать его самому в случае необходимости. Но что, если давление исходит со стороны друга?! Как быть в таком случае?       «Реборн, что бы ты сказал на это?»       Тсуна предполагал, что репетитор посоветовал бы ему действовать так же, как и в аналогичных ситуациях с другими противниками.       Реборн воспитал властного и решительного босса Вонголы. Мало кто осмеливался спорить с Десятым. Разве что репетитор до сих пор мог позволить себе попинать нерадивого ученика, да и то без посторонних. Очень быстро Тсуна привык к уважению и подчинению. Он как должное воспринимал даже поклонение Гокудеры. И вот Хаято, всегда слепо следующий за ним, готовый на всё ради босса, взбунтовался. Сейчас он направлял всё своё упрямство и настойчивость на то, что бы заставить Десятого уступить. Такого напора Савада не ожидал. Обычно от Хранителя Урагана подобное исходило только в сторону врагов.       «Неужели он считает меня врагом? — эта мысль неожиданно пришла в голову Саваде. — Но разве с врагами занимаются сексом?»       Эта физическая агрессия, это психологическое давление, которое оказывал Хаято, доминируя сейчас, приводило к смятению чувств. Властность, сквозившая в словах и действиях Хранителя, завораживала Десятого. Подобное обращение было недопустимо по отношению к нему. И то, что оно исходило от Гокудеры, выбивало из колеи.       По отношению к Тсуне он всегда был милым и добрым. Как будто два разных человека или половинки одного и того же. Савада пытался сопоставить их вместе, но картинка не сходилась.       Едва отхлынувшее возбуждение снова начало возрастать. Длинные дорожки из влажных поцелуев, спускающихся к основанию шеи, заканчивались укусами. Тсуна каждый раз вздрагивал и пытался втянуть голову в плечи, но ему мешали движения языка тут же скользящего по впадинке на шее вверх до линии роста волос. Савада ощущал прижатое к нему тело Хаято каждым миллиметром своей разгоряченной кожи.       Находясь в смятении чувств, сбитый с толку этим новым Хаято, сгорая от смущения, Савада Тсунаеши был не способен сопротивляться, испытывая огромное чувство вины перед своим Хранителем. Гокудера коленом расставил ноги Джудайме чуть шире и продолжил тереться о его расслабленный, горячий и влажный зад.       Когда сдерживаться дальше уже не было сил, он вошёл одним резким движением в расслабленное податливое тело Тсуны. Ответом был полукрик-полустон, сорвавшийся с обкусанных губ. Его заглушила ладонь с тонкими пальцами, унизанными перстнями. Хаято замер, пытаясь взять себя в руки и дать партнёру время привыкнуть к ощущению наполненности. Приоткрытые губы Савады чувствовали прохладу серебряных колец, а там, где их тела соединились, всё горело и пульсировало. Десятый зажмурился, сейчас тяжело было сказать, где заканчивалось его тело и начиналось тело Хаято. Казалось, разогретая влажная кожа сплавилась, и они стали единым целым.       Губы Хаято зарылись ему в волосы.       — Джудайме, — позвал он еле слышно.       Савада не откликнулся. Только не сейчас, когда он умирал от смущения в объятиях своего друга, и то, что ему, почему-то нравятся его прикосновения, смущало ещё больше.       Гокудера убрал руку ото рта.       — Джудайме, не шумите. Вы же не хотите, чтобы вас прибежали спасать от меня.       Снова молчание. Только глубокие вздохи, Савада пытался справиться с собой.       Гокудеру это бесило.       Он мог овладеть только телом, но это ничего не меняло, Джудайме по-прежнему был для него не досягаем.       Нежность, обида и страсть раздирали на части. Такие противоречивые чувства — и уживались в одном человеке.       Насильник Хаято. Злая усмешка искривила губы Хранителя. Пусть Тсуна воспринимает секс с ним, как наказание. Для Савады так будет проще всё пережить, а Гокудере не привыкать быть плохим.       Но если у Джудайме нет чувств к своему Хранителю, если он отвергает происходящее, как и раньше чувства Хаято, то почему его тело такое податливое в объятиях друга.       Сам не осознавая, Гокудера начал двигаться. Сначала медленно, потом немного быстрее, наращивая темп. Гокудера чувствовал, как дрожит в его руках тело любимого. Джудайме заглушал стоны, и они превращались во всхлипы. Хаято чувствовал себя мерзким и грязным, испачканным в собственной похоти, но он уже не мог остановиться. Ладони крепко удерживали Тсуну за бёдра, вжимая в диван. Молчаливая покорность Савады сводила Хранителя с ума.       Но как бы всё ни сложилось потом, ближе чем сейчас он ещё никогда не был к Джудайме. Эгоистично, подло, пошло, недопустимо, но для Гокудеры это было прекрасно.       Каждым своим движением Хаято разрушал и укреплял их связь одновременно. Оба потные и задыхающиеся, замкнутые на собственных мыслях и ощущениях, они, тем не менее, были в эту минуту едины.       Гокудера не хотел сдерживаться, не хотел прерываться, но ему было необходимо видеть лицо Джудайме. Хранитель ненадолго отстранился, и Тсуна сразу последовал его примеру.       — Джудайме, давайте перейдём на диван.       — Зачем? — тихий шёпот в ответ и опущенная голова.       — Я хочу видеть ваше лицо. Хочу, чтобы вы смотрели на меня.       — Хаято, не смущай меня ещё больше. Я просто не смогу этого вынести, — Савада неловко приподнялся, чувствуя разбитость в теле. — Разве ты недостаточно унизил меня, — добавил он ещё тише.       — Унизил? — Хаято отрешенно повторил последнее слово. — Вы так это называете?       Гокудера схватил Тсуну за плечи, встряхнул, разворачивая к себе.       — Так? — Хранитель снова его встряхнул, вынуждая посмотреть себе в глаза.       — А разве это не так называется? — Десятый так и не поднял головы, скрывая выражение своих глаз, не показывая эмоций, написанных на лице.       Гокудера почувствовал, как в нём вновь горячей волной поднимается обида, сопровождаемая мыслью: «Он по-прежнему меня не понимает».       «Нет смысла что-либо доказывать или объяснять. Он просто этого не хочет. Ему это не нужно», — не убирая ладоней, он швырнул Десятого на диван. Схватил за ноги, подтянул к краю и снова вошёл. Голова Тсуны запрокинулась с громким стоном.       — Смотрите на меня, — ладонь Хаято придавила плечо Десятого к дивану, мешая вырваться, а приказной тон его голоса не оставлял другого выбора, кроме как подчиниться.       Но Десятый был упрямее своего Хранителя. Весь красный от смущения и прилива крови, он по-прежнему жмурился, хватая ром воздух.       Гокудера же хотел признания. Признания своих чувств, признания их близости. Он хотел, чтобы Тсуна запомнил то, что происходило между ними сейчас.       Упрямство хорошо лечится болью. Резкие глубокие толчки, раскалывающие тело пополам, принесли с собой боль. Она накатилась, не оставив Десятому выбора, и заставила распахнуть глаза.        Теперь Савада смотрел на Гокудеру, смотрел широко раскрытыми глазами, не имея возможности думать от боли.       В этот момент, когда в голове было пусто, и мысли не приносили с собой сомнения, он прекрасно видел чувства Хаято, написанные у того на лице. Невообразимый контраст любви и злобы. Нахмуренный лоб, растрёпанные волосы и черты лица, искажённые злобой, а в глазах словно застыло выражение, с которым Хранитель смотрел только на Тсуну.       Добившись своего, насильно завладев вниманием любимого, Хаято постарался замедлиться. Теперь движения внутри тела не приносили столько боли, ощущения стали почти терпимыми. Тсуна же под впечатлением чувств, которые ему показал Хранитель, по-прежнему не отрывал от него глаз.       Он чувствовал, как постепенно в онемевшие ноги возвращается чувствительность. Ощущал прохладные пальцы Гокудеры на своих бёдрах и то, как режет его собственные глаза от пристального взгляда.       Жалость, должно быть, последнее чувство, которое примет от него Хранитель. Лучше уж возмущение, сопротивление, отрицание, но как можно отрицать такое проявление чувств.       — Джудайме, вот она — моя любовь к вам, — такие простые слова, но они дошли до самого сердца.       — Хаято, я… — не зная, что сказать, Тсуна стих.       — Уродливая, да?       — Нет. Это не так, — Тсуна прикрыл глаза.       — Простите ли вы меня?       — Хаято… — пальцы Джудайме сомкнулись на запястье Хранителя.       «Я боюсь, что ты сам себя не простишь теперь», — но этого Десятый так и не произнёс вслух, даже повторив несколько раз имя Гокудеры.       Когда боль утихла, вернулось возбуждение. Оно зародилось где-то внутри, а потом, разрастаясь и ширясь, перекинулось на пах. Хаято всё так же пристально наблюдал за своим любимым. И эта перемена не укрылась от его глаз.       Десятому казалось, что он физически ощущает этот взгляд. Скрыть реакцию тела было невозможно, а прекратить — нереально. Тсуна подумал, как стыдно быть таким лицемером. Получалось, его тело принимало Хаято, тогда как сам он отталкивал. Хранитель наверняка это заметил.       Как всё запутанно и глупо.       Темп Гокудеры замедлился. Он медленно проникал как можно глубже и замирал ненадолго, каждой фрикцией вызывая новые стоны.       Толчки приподнимали бёдра к верху, открывая взору Хранителя красоту набухшего члена. Сдерживаться становилось всё труднее, Савада слишком сильно сжимал его изнутри. Чувствуя приближение оргазма, Хаято обхватил пальцами член любимого, чувствуя пульсацию вен в ладони. Он хотел, чтобы они кончили одновременно, хотел разделить с ним вместе эти мгновения удовольствия.       Пальцы то сжимали набухшую плоть, то снова гладили. Гокудера ощутил, как начала подрагивать плоть в его ладони, на головке выступила смазка. Савада выгнулся ему навстречу, комкая в ладонях сброшенную одежду. Ещё пара толчков — и всё было кончено. Тело любимого расслабилось в руках Хаято. Тсуна потерял сознание.       Немного встревоженный Хранитель некоторое время прислушивался к его дыханию, пока оно не стало равномерным и глубоким. Обморок перешёл в крепкий сон. Гокудера уложил Джудайме на диван. Сходил в ванную и обтёр влажным полотенцем тело любимого, надел ему плавки. Оставалось посетить гардеробную. Хаято вернулся оттуда с мягким пледом, которым накрыл спящего друга. Нет. Теперь он хотел называть его любовником.       Оставался последний штрих. Немного помедлив, Хаято снял своё кольцо Хранителя Урагана, надел его на палец Тсуны после кольца Неба.       Теперь можно было уходить.