Предел для двоих

      Яркое солнце проникало даже через плотные занавески, из открытого окна слышался щебет птиц. Вроде бы отличное утро, тогда почему Тсуна чувствовал себя так хреново? Он уже проснулся, но глаза открывать не хотелось. Предчувствие говорило ему, что грядущий день не принесёт с собой ничего хорошего. Вчера произошло что-то. Что-то важное. И это что-то он не хотел вспоминать, потому что после многое изменится. Савада лежал неподвижно, сам для себя притворяясь спящим, чувствуя, как одеревенело тело. Он уже догадался, что находится в своём кабинете. Сейчас Савада раздумывал, до чего же у него неудобные диваны. Никакого толку от того, что они дорогие. Стоит сказать дворецкому, что их нужно поменять. Но почему он спит здесь?       В комнату кто-то вошёл. Тсуна слышал, как открылась дверь, и у входа замерли решительные шаги. Потом гость прошёл мимо него и распахнул занавески со словами:       — Просыпайся, никчемный Тсуна.       — Реборн, это ты, — Савада зажмурился от ярких солнечных лучей, затопивших комнату. — Что случилось? — он попытался приподняться, чтобы сесть повыше, и чуть не застонал в голос. Болело, казалось, всё тело.       — Это ты мне скажи, — послышался снова строгий голос репетитора.       Давненько Реборн не называл Саваду никчемным. С тех пор, как последний стал во главе семьи, подобное случалось лишь несколько раз. Обычно Реборн так выражался, только если Тсуна мог допустить серьёзную ошибку, как всегда по собственной нерешительности. Что же могло случиться на этот раз?       Десятый прикрыл глаза, наблюдая, как пылинки свободно танцуют в солнечных лучах. Реборн сел на стул возле маленького столика на высоких ножках, который стоял у окна. Как всегда подтянутый и бодрый. Элегантно закинув ногу на ногу в своём полосатом тёмном костюме, он вызвал дворецкого и попросил подать себе кофе, а Тсуне — завтрак.       Не дождавшись ответа, репетитор уточнил свой вопрос:       — Я хочу знать, что ты наговорил Гокудере?       Не совсем понимая, с чего вдруг такой интерес, Савада ответил:       — Ничего особенного.       — Что-то я в этом сомневаюсь, — не согласился Реборн.       — Да что случилось-то? — нехотя поинтересовался Савада, больше думая о собственном дискомфорте, чем о тревожных нотках в голосе репетитора.       Он ещё немного повозился на диване, пытаясь справиться с одервенением в теле. Постепенно с притоком крови в затекшие конечности стала возвращаться кровь, а вместе с ней и болевые ощущения. Кое-как усевшись на диване, Савада оглядел кабинет. Ну и бардак. Сегодня здесь явно не убирали.       — Реборн, который сейчас час? Голова раскалывается, — пожаловался Тсуна.       — Уже полдень, — ответил репетитор, осуждающе рассматривая разбросанную одежду. — С каких пор ты стал разбрасывать одежду?       Савада поморщился.       — Сам не знаю. Должно быть, много вчера выпил.       С невозмутимым видом зашёл дворецкий и поставил на маленький столик у окна поднос с завтраком и стеклянный кофейник c горячим напитком.       — Приятного аппетита. Завтракайте спокойно, господин. Горничные зайдут попозже, — он поклонился и вышел.       Тсуна лишь устало кивнул ему вслед.       Когда дверь за дворецким закрылась, он спросил:       — Так что там не так с Гокудерой?       — Он уехал из поместья, — спокойно ответил Реборн.       Савада прикрыл глаза, события, случившиеся накануне, навалились на него. Чертыхнувшись про себя, он подумал, что не зря не хотел просыпаться.       — Ну, и что в этом страшного? Должно быть, уехал по личным делам.       — Полагаю, он не планирует возвращаться, — как-то строго и официально заявил репетитор.       Десятый ничего не ответил, он не хотел оправдываться. В комнате повисло молчание.       — Реборн, ты не подашь мне кофе? — наконец, попросил нерадивый ученик.       Репетитор поднялся и, наполнив две чашки дымящейся жидкостью, протянул одну Тсуне. Савада заметил осуждающий взгляд.       — Что? Что ты на меня так смотришь? Дай хотя бы прийти в себя, а потом мучай расспросами, — он с благодарностью принял протянутый напиток, — но и после этого я не желаю слушать нравоучения.       — Естественно, ты ведь у нас всё сам знаешь, — Реборн, как всегда, казался невозмутимым. Но это было не так.       Репетитор вернулся за столик и после не проронил ни слова. Он больше не смотрел на Тсуну, предпочитая рассматривать пейзаж за окном. И без того маленькая кружка с кофе в его руках казалась игрушечной. Он размеренными движениями подносил её к губам, делал маленький глоток и ставил обратно на блюдце. Савада наблюдал за ним, завидуя сейчас его спокойствию и уверенности. Ему всегда казалось, что Реборн такой не из-за обретённой силы, а из-за внутренней гармонии самим с собой.       Это как раз то, чего не хватало самому Саваде. Но дружеская поддержка сглаживала эту проблему. А всё новые проблемы семьи заставляли двигаться вперёд, и постепенно Десятому показалось, что он достиг определённой договоренности с самим собой. На какое-то время он обрёл равновесие. Во всяком случае, так он называл своё состояние спокойствия и уверенности в собственных силах. И вот теперь это бесценное и неосязаемое ощущение было утеряно.       Понимая, что от него всё ещё ждут ответа, Тсуна не выдержал:       — Во всяком случае, я сделал всё возможное.       — Видимо, этого было недостаточно, — прозвучало в ответ. Реборн никогда не щадил его чувства.       — А что ты считаешь достаточным? — Савада встал одним резким движением. Плед упал к его ногам. Десятый отшвырнул его ногой в сторону. В тот момент собственная нагота, едва прикрытая плавками, вовсе не смущала его. Лицо его вдруг искривилось, но он быстро взял себя в руки.       — Чёртов Гокудера. Я убью его при первой же встрече, — зашипел Тсуна.       — Достаточно, это когда получен желаемый результат, — репетитор подлил себе ещё кофе.       — Желаемый результат? — лицо Савады вновь исказилось, но на этот раз от злости. — Ты понятия не имеешь о том, что произошло. И мне сейчас вовсе не до твоих нотаций и требований, — он, сам того не желая, повысил голос. - Вы поссорились? - спокойно спросил Реборн. - Нет, мы переспали! - выкрикнул встревоженный Тсуна и даже не покраснел. Сейчас над всеми его чувствами, даже над стыдом, преобладало возмущение.       — Это моя личная жизнь, которая рушится. И это моё тело, которым я был вынужден расплатиться, чтобы успокоить его уязвленную гордость. А ты говоришь о каком-то желаемом результате, — Тсуна проковылял в гардеробную, смежную с кабинетом, с пустой кружкой в руках. И походка его не была такой уверенной, как обычно.       — А ещё это твоя семья. Надеюсь, ты не забыл, — бросил Реборн ему вслед.       — Ага. И поэтому я должен чувствовать себя проституткой? — послышалось из-за двери.       — Да. Если ничего другого не остаётся, — безжалостно согласился репетитор.       Дверь распахнулась излишне резко. На пороге возник Савада, но уже в шёлковом халате.       — Тебе не кажется, что это уже слишком?       Реборн несколько помедлил с ответом, раздумывая над тем, что кто угодно мог бы выглядеть немужественно в подобном одеянии, но только не Тсуна.       — Нет, не кажется, — ответил он наконец, задержав взгляд на стройных ногах. То, что он увидел, подтверждало события прошлого вечера.       — Тогда спи с ним сам. Между мужчинами это, знаешь ли, имеет ряд неудобств, — вспылил Савада.       — Не сомневаюсь в этом. И, похоже, что ты с ними не справился.       — И не собираюсь справляться, — подтвердил его ученик, подливая себе уже остывший кофе.       — А знаешь, вы с ним похожи гораздо больше, чем кажется, — усмехнулся Реборн, скрывая нарастающее раздражение. — Оба чертовски упрямые.       — Не хочу быть ничем похожим на этого извращенца, — Тсуна уселся за столик, намереваясь позавтракать во что бы то ни стало. Стоило попытаться сделать это утро самым обычным, но кусок не лез в горло.       — Между прочим, этот извращенец твой друг. И я бы спал с ним сам, если бы он согласился заменить тебя мной. Но он хочет лишь тебя.       — Да мне теперь всё равно, что он там хочет. Пусть хочет это в другом месте.        — Ты сейчас расстроен, — примирительным тоном сказал Реборн. — Пусть всё успокоится.       — Да чему тут успокаиваться. После всего, что сделал, он ещё и посмел уйти. Продолжает разыгрывать обиду.       — Если бы так, — вздохнул Реборн.       — А что же ещё может быть, — отмахнулся Савада, опустив крышку обратно на блюдо. Утреннее похмелье свело на нет его весьма решительный настрой справиться с завтраком. Похоже, его организм мог принимать только кофе. Тсуна вылил воду из стакана в напольный цветок, стоявший возле столика, и наполнил его остывающим напитком.       — Посмотри на своё кольцо Неба, — попросил репетитор.       Стакан дрогнул в руках Десятого босса Вонголы. Он только сейчас заметил кольцо Урагана, надетое поверх своего собственного. Центральные части колец были смещены относительно друг друга. Сначала могло показаться, что это половинки единого целого, как раньше, когда каждое из колец было разделено на две части. Только сейчас эти части не подходили друг к другу. Между ними пролегал кривой разделяющий их зазор. Вот так и они с Гокудерой. Они совершенно разные.       Как могут они быть едины, как хочет Хаято, если в сложившейся ситуации их разделяла даже половая принадлежность?       — Я тебя предупреждал — не запускай ситуацию с Хаято, — послышался голос Реборна.       Он прокрался в размышления Савады, вызывая лишь раздражение. Почему он всегда оказывался прав?!       Мысли метались в голове Тсуны. Гокудера всё-таки ушёл.       — Да чёрт бы его побрал. Тогда не пойму, что ему тогда нужно, — раздражение достигло своего апогея и смешалось с отчаянием.       Сейчас хотелось найти выход накопившимся эмоциям. Хотелось крушить всё вокруг и ломать. От выпитого накануне спиртного осталась только головная боль, но Тсуна прекрасно помнил вчерашние события, помнил все слова и действия Хаято. Нереальность произошедшего только усилилась отъездом Гокудеры. Она сковала мысли и чувства, но больное тело настойчиво говорило об обратном.       И несмотря на всё произошедшее, несмотря на то, что Тсуна позволил Хранителю всё, что заблагорассудится, прошлой ночью, Хаято всё равно ушёл.       — Никчемный Тсуна, — фыркнул Реборн, видя растерянность своего любимого ученика. — Ты думаешь, ему была нужна близость? Тогда ты плохо знаешь Хаято.       Десятый ничего не ответил, он продолжал молча рассматривать кольца на своём пальце. И вид у него был растерянный.       — Тсуна, ты любишь Киоко?       — Конечно, — не задумываясь, подтвердил Савада.       — Так почему тебе так сложно представить, что Гокудера может испытывать к тебе нечто подобное?! — сказал Репетитор.       — Да я вообще не могу себе этого представить, — чистосердечно признался Десятый.       Сейчас он снова стал похож на того открытого бесхитростного мальчика, каким Реборн его встретил. Искреннее непонимание, звучащее в его голосе, частично искупало сделанные им ошибки. Такое случалось и раньше. Сталкиваясь с некоторыми аспектами взрослой жизни, Тсуна просто не мог их понять. Ему просто не хватало жизненного опыта и определенной испорченности. Именно поэтому Репетитор находился поблизости, чтобы напоминать этому мальчишке, что он уже вырос. Это взрослая жизнь, и реагировать на возникающие сложности нужно было соответственно.        — Вспомни школу, когда ещё Киоко не была твоей. Ты ведь уже тогда был от неё без ума. Разве думал ты тогда о близости.       — Конечно нет, — честно признался Тсуна.       — А чего ты хотел от неё?       — Я хотел, чтобы мои чувства были взаимны, — Савада улыбнулся при воспоминании о том времени.       — Всякий влюблённый человек хочет взаимности, это естественно. Но ты настолько замучил Гокудеру, что он уже стал согласен просто на близость. Неужели это так сложно понять?       Савада смотрел на Реборна широко раскрытыми глазами. Он посчитал признание Гокудеры обычным мужским трёпом, помогающим достичь своего. Он не верил в такую любовь, объясняя поведение друга обычным вожделением, которое долгие годы не находило выхода. Так сказать, пунктик, на котором зациклился Хаято. И если его выполнить, то всё должно было стать на свои места. Но ничего не вышло. Значит, он ошибся в своих расчётах.       — Ну, ты меня иногда поражаешь. И это босс такой влиятельной семьи. Но если дело касается твоей личной жизни, ты становишься, словно новорожденный котёнок, не замечаешь очевидного у себя под носом, — не унимался Реборн, «взобравшись на своего любимого конька».       — Да всё я видел. Вернее сказать, догадывался. Просто я до последнего не хотел в это верить, — тихо произнёс Савада.       — Вот ведь болван, доигрался в прятки. Хотя относительно Гокудеры это можно понять. Но зачем обманывать самого себя и делать вид, что твои догадки неверны. Глупость чистой воды, если не называть вещи своими именами. А если говорит начистоту, то это трусость.       — Я же сказал, хватит читать мне нотации, — ощетинился Тсуна.       — Да тебя стоит оттаскать за уши, — продолжал наседать Реборн.       — Прекрати, мне не пятнадцать лет, и я не желаю всё это слушать.       — Тогда веди себя как взрослый, — требовал репетитор.       — Я и веду, — повысил голос Тсуна.       — Надо быть мужиком. Убегать от самого себя никуда не годится. Ты что, забыл, чему я тебя учил? Всегда смотреть правде в глаза и не прятаться от проблем. А знаешь почему?! Потому что они всё равно тебя найдут.       — Я и пытался, но он мой друг, и правила твои к нему неприменимы.       — Нечего теперь оправдываться. Если бы ты не проявил свою слабохарактерность, то сейчас не было бы всех этих проблем, — ругался Реборн.       Они уже говорили на повышенных тонах, сами не замечая этого.       — Чёрт, тебе легко говорить. Ведь это не тебя поимели.       — Причём здесь это? — осёкся репетитор.       — Да всё притом же. Как мне теперь быть?       — По-другому любви между мужчинами не бывает, не будь наивным.       — Любовь это у него.       — А у тебя?       — А у меня есть Киоко. И я пытался до него это донести.       — Каким образом?       — Каким? Словами естественно. Я старался как можно деликатнее намекнуть, что не могу принять его интерес ко мне. Что подобные отношения противоестественны, и общество их осуждает. Я был даже в чём-то благодарен тому, кто распространил о нас грязные сплетни. Это дало мне повод объясниться с Хаято. Я надеялся, что он примет мой отказ и постарается справиться с собой.       — И как он отреагировал?       — Он плохо воспринял мои слова, хотя и пытался это поначалу скрыть. Потом, целуя меня полусонного, сказал, что уходит из семьи.       — И что же ты?       — Я понял, что перегнул палку. Что его влечение ко мне так просто не искоренить. Мне пришлось уступить ему. Я был искренне уверен, что добившись своего, он успокоится.       — Быть может, он тоже так думал, — задумчиво проговорил Реборн, разглядывая склонённую голову Тсуны.       — Реборн, между мужчинами не бывает любви. Похоть, её я вполне допускаю, но такое чувство, как любовь… — голос Тсуны постепенно стихал и вот совсем прервался, будто в горле пересохло.       В негодовании на собственную реакцию по поводу Гокудеры, Тсуна излишне резко поставил полупустой стакан на стол, тонкое стекло треснуло и раскололось. Десятый в раздражении отдёрнул руку, заворожено рассматривая растекающееся коричневое пятно.       — Значит, всё же бывает, и твой расчёт был неверным, — в голосе Реборна звучало возмущение по поводу сделанной учеником ошибки и вместе с ним сочувствие.       «Тебе стоило посоветоваться со мной. Но ты слишком стыдлив, чтобы обсуждать подобное, — подумал Реборн. — Я бы тебе сразу сказал, что это не похоть».       — Я не поверил в его чувства. В этом и есть моя ошибка, — Савада попытался скрыть раскаяние, звучащее в своём голосе.       Ругая себя, он постарался встряхнуться.       — Это не меняет моего желания придушить Гокудеру. Получил, что хотел, и смылся, — но эти наигранные бодрость и негодование не могли обмануть репетитора.       Реборн был уверен, что Хаято значил для Савады гораздо больше, чем тот мог себе представить.       «Значит, ещё не пришло время. Тебе нужно всё переосмыслить», — подумал он и, протянув руку, потрепал Тсуну, словно мальчишку, по голове.       — Если ты пока не можешь осознать этого сам, то просто поверь мне на слово, — тихо сказал репетитор. — Гокудера тебя любит. И прошлой ночью он с тобой попрощался. Зная его принципиальный характер, думаю, он не вернётся, пока ты не изменишь статус ваших отношений.       — Ты думаешь, Гокудера ушёл из семьи навсегда? — смысл происходящего постепенно стал доходить до босса Вонголы.       — Да, но надеюсь, ты не позволишь ему этого сделать.       — Но что ещё я могу сделать?!       — В данный момент — ничего. Нужно время вам обоим, успокоиться и всё переосмыслить.       — Ты хочешь, чтобы он стал моим любовником?       — Нет, этого хочет Хаято. А я хочу, чтобы в семью вернулся хранитель Урагана.       — Реборн, а как же Киоко? Что я скажу ей?       — Пока ничего.       — Легко тебе с таким спокойствием раздавать советы.       — Вовсе нет. Ты мой любимый ученик. Я не желаю тебе такой судьбы.       — Какой?       — Метаться между двух огней. Это ослабит такого честного и открытого человека, как ты, — пояснил репетитор, а про себя подумал:       «Поэтому, я всегда рядом с тобой. Ты слишком хороший для мафиозного мира. Тебе здесь не выжить, но ты станешь сильнее, если остальные не подведут».       Реборн подумал о Хаято и Киоко, справятся ли они? От этого зависело, станет ли семья ещё сплочённей или расколется. Молодые Вонголы множество раз доказывали свою силу и решимость, не давая пощады врагам, но он даже и предположить не мог, что главный враг, живёт в их сердцах.       Они должны повзрослеть, выйти на новый уровень взрослой жизни. А это можно сделать, только приобретя горький опыт. Он был благодарен Гокудере. Его принципиальность встряхнула Саваду, заставила вспомнить, что не всё в жизни так просто. Если босс Вонголы сможет справиться с этой проблемой, то он станет более широко смотреть на многие вещи. Наивность — его злейший враг. Её нужно искоренить. И как бы не жалко сейчас ему было смотреть на переживания Тсуны, так было надо.       — Что значит метаться?       — Сам поймёшь потом, — Реборн вышел, закончив разговор этими непонятными словами.