Резервация

Над поляною хмарь – Там змеиный ждет царь, За него ты просватана. (с) Мельница – Невеста полоза Успех – особенно неожиданный – одно из самых опасных ощущений. Успех может вскружить голову, заставляя забыть о рассудке. Я не верю в это. В это вообще очень сложно поверить. Мы не были готовы. Не было репетиции, когда всё было безукоризненно, когда никто не допустил ни одной ошибки. Но сейчас все вовремя вспоминали слова, отлично играли, а затем и станцевали вполне сносно. А потом меня оглушили аплодисменты. Они были в том количестве, в котором мы их, наверное, не заслуживали. Но я стояла и улыбалась всем этим людям – в тот момент мне казалось, что я и впрямь люблю их всех. Глазами я нашла Диму – он был совсем рядом, делал фотографии, и я, смеясь, наклонилась, чтобы коснуться его руки. Мы покинули сцену, отправились к зрителям, расселись между ними. Пока я шла к месту, где сидел Дима, люди трогали моё кимоно и спрашивали, только не помню что. Я отвечала всем, только не помню, что именно. Всё, что происходит после, будто в тумане. Мне стыдно, что я так невнимательно отношусь к выступающим – они же стараются. Но со мной такое случается. Не часто, но случается. Дома тоже так бывало – особенно после того, как я долгие часы убеждала себя в том, что мы провалимся, что мы не готовы. Важный конкурс, концерт – и, стоит нам добиться успеха, я уже не помню себя, хоть на руках выноси со сцены. У Кисточки очень необычный номер. Она выходит на сцену с каким-то парнем, который держит лист А4, тонкой кистью и чёрной краской. С большим количеством чёрной краски. Затем ложиться на спину, вставляет кисточку между большим и указательным пальцем на правой ноге, улыбается и говорит: - Очень жаль, что я – Кисточка, а не Курица. Какой бы был каламбур! Она неплохо рисует руками, но ногой – не очень. Но пишет вполне сносно. Даже неплохо. Я знаю людей, которые обладают худшим почерком, и притом пишут руками. Попадается ещё несколько интересных, необычных, и даже весьма полезных номеров. Один парень показывает несколько способов выбраться, если вам связали руки. Другой выступает с небольшим, но довольно забавным стендапом. Девушка, выступившая под псевдонимом Цецелия, и вышедший с ней парень, назвавшийся Антоном, жонглируют ножами. Публика отходит на несколько шагов от сцены. Вероятно, боятся, что прилетит ножик. Но Цецелия и Антон, очевидно, давно варятся в этом супе, так как жонглируют острыми предметами легко и непринужденно, иногда подпрыгивая, или крутясь вокруг прежде, чем поймать. Позже, когда они возвращаются в зал, я пробираюсь к ним и задаю свой вопрос. Они отвечают, что уже несколько лет (Цецелия – четыре, Антон – шесть) занимались фаер-шоу, и жонглирование ножами – это шутка по сравнению с жонглированием горящими шариками. Конечно, для меня, как для человека, который никогда не был близок к их искусству (мне хотелось, но пришлось сделать выбор между японскими традиционными танцами и фаер-шоу), это звучит абсурдно. Но ребята смеются и отмахиваются. - Это, может быть, и немного напрягает, но зато сколько адреналина! – подмигивает мне Цецелия, хватает Антона за руку, и они оба исчезают в толпе. Концерт завершается спустя двадцать минут после захода солнца. Уже довольно поздно, некоторые зрители ушли – давно или недавно, неважно – но большинство до сих пор здесь. Мэри завершает концерт короткой речью. Мы все дружно аплодируем. Спустя некоторое время – совсем немного, но точно не скажу, сколько – я сижу у входа в шатёр, который нам выделили в качестве гримёрки на весь день и готовлю чай (да, всё тот же, что мы с Русалкой предлагали на первом занятии), ожидая остальных девушек. Мы ещё до концерта договорились, что встретимся после в шатре. И все сдержали обещание. Все пришли. Пришли с улыбками на лице, погруженные в такую же сладкую полудрёму, как и я. Сидя на коленях, разлила им чай уже отработанными движениями. Затем разочарованно покачала головой. Мне ещё учиться и учиться, а им – тем более. Может, наш успех не такой уж и успех? Не знаю. Залу понравилось, они аплодировали, фотографировали и трогали мой наряд. Мы сидим, смеемся, пьем чай. В шатре тепло, но не душно. Я сижу, приобняв Наташу за плечи. Бренна лежит рядом. Халатик съехал, обнажив белое плечо и ключицу девушки, но она этого почему-то не замечает. Ещё немного, и все смогут узнать, какого цвета у Бренны лиф. Её пояс, похоже, развязался, и я расталкиваю Бренну, чтобы она встала и привела себя в порядок. Бренна садится и просит меня помочь. Я, конечно, помогаю, но меня удивляет, что пояс развязался. Возможно, просто в первый раз неплотно завязали, и она за что-то зацепилась (тогда завязывала не я, так что кто его знает). Бренна благодарит и возвращается в прежнее положение, опершись на локоть, попивает чай, как ни в чём не бывало. Первой уходит Арина. Я рада, что она не просто встаёт и уходит, а делает это по правилам, которым научилась во время занятий. Она садится на колени перед нами с Наташей, поклоняется, вытянув руки вперед, выпрямляется, произносит: - Прошу меня простить. Никиши-сэнсей*, Ниреа-сэнсей, - поклонилась Ярин сначала Русалке, а затем – мне. Ещё на первых занятиях, когда я рассказывала про именные суффиксы, мы поняли, что “Наташа-сэнсей” звучит, как минимум, странно. Это касалось не только имени Русалки. Никто из нас даже не начинал знакомиться с японским языком, однако Ярин обнаружила у себя на телефоне переводчик. Приложению не требовалось подключение к Интернету, что было очень кстати. Это спасло нас. Мы перевели несколько слов – совсем немного, чтобы не тратить заряд батареи. Например, для Наташи мы перевели слово “Русалка”. Получилось благозвучно, и решили оставить этот вариант. В моём случае мы обошлись обычной анаграммой – не сложно было сделать из “Ирена” “Ниреа”. Конечно, это имя больше походило на эльфийское, чем на японское, но звучало с именными суффиксами явно лучше. Впрочем, мы не так часто пользовались этими именами, обычно только во время приветствия или прощания. Ярин попрощалась с остальными девушками и вышла из шатра. - Акеми-тян, - обращаюсь я к одной из девушек, - ты отлично станцевала. Было бы ещё лучше, если бы в следующий раз ты не улыбалась в зал всё время. Акеми бросает на меня обиженный взгляд, но затем качает головой и отвечает: - Прости, Ирена. Я поздно заметила. У меня нет привычки постоянно улыбаться. Наверное, волнение. Я не хотела её обидеть. Просто сделала справедливое замечание. И я рада, что она это понимает. Я мягко улыбаюсь ей и киваю головой. Вскорости в шатёр начинают приходить и другие люди, желающие поздравить нас с удачным “первым блином”. Появляется Дима со своим фотоаппаратом, делает снимки, ругается, когда одна фотокарточка застревает. Я даже представить себе не могу, сколько пленки он с собой взял. Внутрь входят какие-то люди, которых я не знаю, но они все почему-то знают меня – ну, или, по крайней мере, моё имя. Мэри заглядывает совсем ненадолго, просунув голову внутрь, выкрикнув поздравления и – тут же – извинения. И убегает по своим делам. Затем внутрь забирается её сестра. Я не видела её на занятиях уже больше двух недель, и не знаю, бросила она, или нет. Ника садится перед нами с Русалкой, быстро кланяется, здоровается, и идет к одной из участвовавших в танце девушек. Скоро они обе взрываются смехом. Спустя какое-то время уходит, неуклюже попрощавшись, Оля, девушка-альбинос, а следом за ней – Акеми. С ними уходят несколько человек, и внутри становится попросторнее. Наташа общается с каким-то неизвестным мне парнем и девушкой, имя которой я никак не могу припомнить. Я поднимаюсь, чтобы поговорить с Вероникой. Нахожу её в обществе двух девушек и какого-то парня. Я их знаю. Это её постоянная компания, они и в столовой вместе сидят. - Здравствуй ещё раз, Дэри-тян, - мягко произношу я, - Почему ты последние две недели не посещала занятия? - Я болела, - отвечает Ника. Я не знаю, врёт она или нет. Я видела её в столовой, но не припомню, чтобы замечала её вечером у костра. Хотя всякое может быть. - Ты придешь завтра? – спрашиваю, глядя ей в глаза. Девушка качает головой. - Нет, не приду. Завтра мне там делать нечего. На следующее, может, и приду. Оно ведь через неделю? – она поднимает руку и проводит пальцами по своей шее. - Во вторник. - Хорошо. Хорошо, Ира, я приду, - отвечает она, я коротко поклоняюсь, так, что может показаться, будто я просто на секунду потеряла равновесие и наклонилась вперёд, и спешу удалиться. Меня так давно не называли Ирой, что это даже удивляет. Да, Ирина – это имя в моих документах. Но это не моё имя. Я не считаю его своим. Там, дома, Ирин было много. А Ирена – одна. И мне по-прежнему хочется оставаться единственной Иреной. Это моё имя. Давно уже моё. Все это знают. Вскорости люди начинают расходиться. Я встаю у выхода, благодарю и кланяюсь всем выходящим. Последней уходит Русалка. Она садится передо мной на колени, я делаю то же самой, и мы низко поклоняемся друг другу. - Ирена-сама, доброй ночи. - Доброй ночи, Никиши-сама, - прощаюсь я. Она улыбается, кивает и выходит, а я тем временем думаю: а какое из всех имён она считает своим? У неё их, как и у меня, много. Наталья, Наташа, Натаха, Русалка, Никиши. Полагаю, есть ещё какие-то, просто я их не знаю. Как она сама себя называет? Мне бы хотелось звать её именем, которое действительно ей принадлежит. Я оглядываюсь, ожидая, конечно, не обнаружить ничего, кроме беспорядка, который я вызвалась прибрать. Совет отдал нам этот шатёр в пользование на ближайшую неделю. Только наш кружок имел на него права. Свет внутри был тусклый: пара свеч, найденных у кого-то, не спасали ситуацию. Фонарики у потолка были выключены из соображений экономии. Тем не менее, я смогла разглядеть человеческий силуэт. Меня осветила фотовспышка, и сразу поняла, кто сделал снимок. - Дима. Почему он остался? Я думала, все уйдут. Я подхожу к другу и сажусь на колени напротив него. Пододвигаю одну свечу ближе к нам. Тусклый тёплый свет от пламени освещает контур его лица. Свет танцует, трепыхается на его лице, и я вижу, что он улыбается. - Ты очень красивая, Нериа-сан. - Ниреа, - поправляю я, улыбнувшись. Мы использовали эти имена только на занятиях, и он не мог слышать это имя раньше. Но сегодня ко мне не раз и не два так обращались. Наверное, ухватил что-то. Даже несмотря на ошибку, я рада, что он запомнил. - Ниреа, - произносит Дима так, будто пробует одно из моих имён на вкус, - Ну хорошо. Ниреа. Мне нравится. Я поднимаю руки, чтобы поправить выскальзывающую из волос заколку. Дима слегка наклоняет голову и, несмотря на темноту, я уверена, что его глаза блестят. Я опускаю руки и одёргиваю рукава. - Я сделал столько хороших снимков. Пожалуй, когда мы вернемся, я даже не буду продавать прессе все. Знаешь, они такие искренние, не хотелось бы делать их все достоянием общественности. Хочу смотреть, вспоминать, радоваться. И эти воспоминания будут принадлежать только мне, понимаешь? Я киваю. Да, я понимаю про воспоминания. Только вот другого не понимаю. Он уже строит планы на будущее, говорит “когда мы вернемся”, фотографирует, чтобы продать фотографии прессе. Я бы на его месте так не загадывала. Мы можем не пережить даже этой зимы. Даже этого месяца, если вдруг что-то случится. Да даже до завтра можем не дожить! Я уже открываю рот, чтобы всё это ему сказать, но не успеваю, так как он берет меня за руку и произносит: - Но я хочу, чтобы эти воспоминания принадлежали и тебе тоже. Я подношу к лицу руку. В ней несколько фотокарточек. Я не могу разглядеть, что на них, однако на одной угадывается моё кимоно. Да, точно, это я. Остальные карточки посмотрю завтра. Хочу спрятать их в оби, но в последний момент передумываю, встаю, иду к своей сумке, сейчас пустой (в ней было кимоно), и кладу их туда. Затем возвращаюсь к Диме и снова сажусь перед ним. Запоздало понимаю, что забыла поблагодарить его. - Спасибо большое, Дима. - Это принадлежит тебе по праву. - И всё-таки, спасибо тебе большое. Повисает короткая пауза, затем Дима просит меня спеть, и я пою для него. Потом разливаю остывший чай, и мы пьём его, обсуждая сегодняшний концерт. Потом Дима просит меня повторить сегодняшний танец. Я понимаю, что если собрать свечи в одном месте и танцевать там, то будет смотреться очень интересно – трепетание пламени будет создавать дополнительную динамику. Я собираю свечи, затем исполняю тот отрывок, который мы сегодня показывали. Не хочу признаваться в том, что это всего лишь отрывок. Боюсь, это испортит впечатление. Дима аплодирует мне и спрашивает, могу и я исполнить что-нибудь ещё. Я очень рада его предложению, поэтому исполняю ещё два сольных танца, известных мне. Дело в том, что мы учили в основном парные или групповые танцы, рассказывающие какую-либо историю. Многие сольные танцы тоже рассказывали о чём-нибудь. Но полностью я знала всего два, и то один из них всё ещё не получался у меня, как следует. Обычно я не выступаю с “сырыми” номерами, но, видимо, сегодня просто такой день. Хотя я остаюсь недовольна результатом, Дима хвалит меня, а потом протягивает ещё одну фотографию, пояснив, что он сделал несколько без вспышки, пока я танцевала. - Сколько у тебя плёнки? - Поверь, много, очень много. Я взял из дома всё, что было. А было у меня очень много. Считай, я даже ещё половину не использовал. Если учесть, какое количество снимков он сделал, наверное, плёнки у него было сумки на две. Впрочем, это не так уж и важно. Мы говорим о чём-то ещё, и я внезапно понимаю, что наша встреча чем-то напоминает традиционный японский банкет – о-дзасики. Я пела, танцевала, мы разговаривает и пьем чай. Мне остаётся поиграть на гитаре (будем считать её за сямисэн) и сыграть с Димой в какую-нибудь игру. Но ни того, ни другого я не сделаю – гитара лежит в палатке, а предложение сыграть в “камень-ножницы-бумага” покажется весьма странным, не так ли? Я рассказываю какую-то историю, помогая себе жестами, и неожиданно Дима ловит мою руку. Я вопросительно смотрю на него, но знаю, что он не увидит этого взгляда. Тут же из головы вылетает история, которую я рассказывала, да и вообще мысли путаются. Он крепко сжимает моё предплечье и молчит. Наверное, я должна испугаться. Но я этого не делаю. Я Диму не боюсь. Он мой друг. К тому же он найдет объяснение своему поступку, в этом я уверена. Нужно только подождать. Я жду, но Дима не отпускает. Тогда я дёргаю руку на себя. Парень мне не препятствует, и я спокойно вздыхаю. - Прости. Больше он ничего не говорит. Повисает напряженная пауза, но я решаю, что лучше, наверное, забыть об этом недоразумении и сменить тему. Лихорадочно перебираю в голове события, произошедшие за последние несколько дней и, так и не выбрав, спрашиваю: - Слушай, а почему ты не участвовал в концерте? – задаю вопрос, на который и так знаю ответ, только чтобы не молчать. Тишина была слишком напряженной. - Я не мог упустить такую возможность сделать снимки, ты что! – восклицает он. Однако после этого нам снова не о чем говорить. Надо спасать ситуацию. - Подожди, я тебе сейчас кое-что покажу, - сообщаю я, поднимаясь. На самом деле я даже не представляю, что можно показать Диме. У нас здесь обязательно найдется что-нибудь интересное, только вот я не знаю, что выбрать. Совершенно не представляю. Но я не хочу, чтобы Дима заметил моё замешательство, и потому сразу направляюсь к разбросанной косметике. Сажусь и начинаю собирать её. Мне всё равно нужно здесь убраться, а со стороны это выглядит так, будто я что-то ищу. По крайней мере я очень надеюсь, что это выглядит так. - Ирена! – зовёт меня Дима. - Подожди минутку, - откликаюсь я, не оборачиваясь. - Ты обронила, - голос Димы звучит прямо рядом со мной. И я поднимаю голову, чтобы взглянуть на него. Парень что-то протягивает мне. Я беру предмет из его рук и разглядываю его. Гребень. Всё-таки выпал. Возвращаю его в причёску, поднимаюсь, и с поклоном произношу: - Спасибо тебе, Дима. Сегодня на мне красный воротник с белой вышивкой. Я касаюсь кусочка ткани, и снова меня передёргивает: ко мне постоянно обращаются как к учителю, с суффиксом “-сэнсей”, но это не совсем точно. Я не достигла такого мастерства, чтобы называться учителем. Наверное, следует попросить их использовать другой суффикс и называть меня “старшей сестрой”, хотя и это будет не совсем верно. Я качаю головой. Это всего лишь наша небольшая игра, почему мне хочется, чтобы она была максимально приближена к реальности? Я могу танцевать, петь, носить кимоно – но от этого я не стану настоящей майко. Я могу лишь делать вид, будто это так. Но это обман, разве нет? Разве я остаюсь честной? Мне нравится думать о себе, как о майко, но вместе с тем я понимаю, что это не более, чем мечта – далёкая и, наверное, уже неосуществимая. - Эй, ты чего? – я совсем забыла про Диму, который, кстати, всё ещё находится здесь. Наверное, моя печаль как-то отразилась на моём лице, и даже в полумраке он смог заметить это. - Нет, ничего. Просто устала, - я вздыхаю, чтобы показать, насколько сильно я устала. Нам пора расходиться, но не могу же я просто так взять и сказать: «Дима, может, ты уйдёшь спать? Мне ещё нужно тут прибрать, а ты мне мешаешь». В самом деле, не могу. А потом я замечаю, какой внимательный у Димы взгляд, он подходит ближе, и разглядывает меня в упор. - Удивительно: ты красивая даже когда грустишь. Я смущённо улыбаюсь, но затем замечаю, что Дима хмуриться. - Что-то не так? – спрашиваю я. - Нет-нет. Всё так. Просто ты мне нравишься. Я хочу, чтобы ты была моей девушкой, - спокойно и чётко произносит Дима. Обычно его тон весёлый, шутливый и даже какой-то беззаботный. Обычно его слова меня радуют, а не пугают, как сейчас. В действительности же всё происходит не так, как я себе представляла. Всё многим проще. Казалось бы, ответ должен последовать незамедлительно, но Дима, очевидно, не собирается меня торопить. Я благодарна ему за его ожидание, мне действительно необходимо время, чтобы решиться. После его слов я ощущала себя потерянной. Помимо этого меня одновременно одолевали и радость, и грусть. Радостно мне было, пожалуй, оттого, что звёзды так сошлись на небе. В одно мгновение я потеряла дом, друзей, и практически всё, что было мне дорого. С тех пор тоже случалось всякое. Поражения и победы. Сегодняшний успех, сладкой пеленой окутавший сознание. Помимо всего прочего, я была просто шестнадцатилетней девушкой. Со своими мечтами, разочарованиями и обидами, как это бывает у всех. Все эти факторы, не найдя иного направления, в конце концов разбудили дремавшую где-то глубоко внутри меня потребность в романтическом увлечении, в человеке, которого я смогу любить, и который сможет любить меня. Наверное, если бы Дима сам не заговорил об этом, звёзды выбрали бы иное направление для накопившейся во мне энергии. Но Дима предоставил удобный случай – и для меня открылась совершенно новая, неизвестная сторона моего к нему отношения. Однако я абсолютно точно знала, почему мне грустно. Всё это время я считала Диму своим другом, но, видимо, его мысль стать со мной парой посетила гораздо раньше, чем сегодня или вчера. Он не раз делал мне комплименты, но я всё пропускала мимо ушей. Нет, конечно, я благодарила. Но говорить “спасибо”, и уделять комплиментам должное внимание – разные вещи. Впрочем, в этой ситуации я могу винить только себя. Очень быстро я поняла, откуда появилось ощущение потерянности. Раньше никто и никогда ничего подобного мне не открывал, но даже не это сыграло главную роль. Мы знакомы совсем недолго – месяц с хвостиком. Однако за этот месяц произошло больше, чем происходило в любой месяц моей жизни прежде. Я не могу сказать, что мои дни дома происходили в абсолютном спокойствие и блаженном ничегонеделании, что со мной никогда ничего не происходило – нет, конечно, ничего подобного. В моей жизни постоянно что-то происходило, и по большей части по моей собственной инициативе. Однако происходящее со мной здесь, в Резервации, не поддаётся никакому контролю. Я могу только позволить судьбе взять меня за руку, и вести в выбранном ею направлении. Да, я по-прежнему считаю, что судьба – это итоги наших поступков, но теперь я понимаю, насколько важны поступки не только самого человека, но и всех вокруг. Мы все влияем друг на друга и на мир вокруг себя, даже если не понимаем этого. Но теперь я понимаю. И точно так же понимаю, что моё решение, каким бы оно ни было – большая ответственность. В любом случае между мной и Димой уже ничего не будет, как прежде. Может, он и сможет делать вид, будто ничего не произошло. Я не смогу. Но я готова отвечать за последствия. И потому, когда я наконец отвечаю, то ощущаю дрожь в каждой клетке своего тела: - Да, - произношу я так, будто на свете нет ничего, в чём я была бы более уверенна. Слово ударяется о стенки шатра и отзывается улыбкой и губах Димы. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Как обычно, он не спрашивает разрешения. Но сейчас это меня не волнует. Я отвечаю на поцелуй, Дима обхватывает руками мою талию, я располагаю свои у него на плечах. В конце концов парень отстраняется, окидывает меня сверкающим взглядом. Когда он тянет за конец моего оби, я не сопротивляюсь.