Резервация

Хотите спросить, почему же мы поженились? Потому что понимаем недостатки друг друга? Или потому, что нет разницы между желаемым и действительностью? Возможно, мы полюбим эти недостатки... Ничего особого не произошло, но я все равно безумно счастлива. (с) Я ни хрена не понимаю, о чем говорит мой муж (1 сезон, 1 эпизод) Рыжая девушка в форме надевает на свои блестящие, волнами спадающие на плечи, волосы только что сплетённый венок. Да, патрульные прибыли, чтобы разогнать нас. Да, именно этого я и ожидала. Но они очень быстро поняли, что здесь не разгорается никакого бунта. Было интересно наблюдать за этой борьбой в этой голове – борьбой между человеком и солдатом. В конце концов победил человек. Если бы этого не случилось, Лёша бы унёс меня отсюда – мы обговорили отступление, когда ещё только собирались сюда. Но не пришлось. И всё-таки меня напрягает присутствие патрульных. Но, пожалуй, не одну меня. Да и сами они в каком-то напряжении. Мэри, удивительно красивая, смеется в нескольких метрах от меня. Виталя рядом, как обычно рядом с ней. Наверное, всё-таки хорошо, что они это устроили. И клятвы я одобряю. Хорошо, что сами написали. Получилось очень душевно и камерно. И всё-таки мне хочется уйти отсюда. Уйти, остаться в одиночестве, восполнить потерянные силы. Но Лёша, возможно, поплетется за мной. А ему здесь хорошо, ходит, общается с людьми…А я устала. Но всё же могу побыть здесь ещё немного. Мысли путаются, такое чувство, будто в голове облака. И с концентрацией внимания всё плохо. Наверное, к вечеру станет лучше. Станет прохладнее – и мне станет лучше. Должно стать лучше. Всё-таки Мэри с Виталей молодцы, что нашли в себе смелость устроить свадьбу. Это важно. Важно не только для них, но и для всех нас. Когда кажется, что уже нет надежды, что нет никаких шансов на светлое будущее, эта свадьба – отличная возможность усомниться в истинности этого вывода. Может, будущее не такое уж и светлое – но, по крайней мере, оно у нас есть. И это тоже весьма неплохо. – Бренна Илимская, – незнакомый женский голос звучит откуда-то из-за спины. Мгновенно разворачиваюсь. Нет, я не узнаю её, когда вижу лицо. Не узнаю, когда смотрю в её зеленые глаза. Узнаю лишь тогда, когда она говорит: – Я думала, ты выйдешь на связь. Нет, я и не думала выходить с ней на связь. Как-то не верилось (да и не верится), что она на моей стороне. Я практически уверена в том, что она просто играет со мной, как кошка с мышкой. И вот, заметив, что я не тороплюсь выбегать из норки, она решила сама протиснуться внутрь. – Мне ничего не требовалось, – спокойно отвечаю я, стараясь сохранить самообладание. Я не просто ощущаю себя не в своей тарелке. Я ощущаю себя в чужой тарелке. В тарелке этой женщины, которая только решает, стоит ли подсолить меня ещё немного перед тем, как съесть. – Правда? – насмешливо вопрошает женщина, – А я думала, ты не такая эгоистка. – Что Вы имеете в виду? – Если ты, вся в бинтах, ни в чём не нуждаешься, ты могла бы хотя бы подумать о товарищах, которые мучаются от боли и ран, – зло сверкнув глазами, говорит она. – Тогда Вам стоило дать эту записку кому-нибудь менее подозрительному, – сказав это, я тут же срываюсь с места. Меня мутит. Усилием воли удерживаю себя от того, чтобы тут же побежать. Мне нужно уйти. Срочно уйти. Но сначала – предупредить. – Мэри! – она поворачивает голову, венок опять чуть ли не слетает с её головы, и я вспоминаю, что, вообще-то, эта девушка сегодня невеста. Нет, так нельзя. – Поздравляю тебя ещё раз! Счастья Вам, любви, и долгих лет совместной жизни! А ещё побольше времени, чтобы видеться, – желаю я и с улыбкой принимаю благодарности. Вполне возможно, что мои подозрения излишни. Вполне может быть, что эта женщина в самом деле хочет помочь. Но я не могу позволить себе довериться ей. Разве что никакого другого выхода не останется. Да и то – не факт. Но тревожить Мэри в день её собственной свадьбы – не лучший подарок, который я могу ей сделать. Но мне нужно найти Лёшу. Поговорить об этом хотя бы с ним… Но вот я вижу его: он в окружении друзей, весело смеётся и принимается что-то увлечённо рассказывать, активно при этом жестикулируя. И я не могу заставить себя сделать хоть ещё один шаг в его сторону. Потому я убегаю со свадьбы в полном одиночестве, тихо и незаметно. Чего стоят мои предположения? На данном этапе они никого не защитят и не спасут. Я только испорчу людям праздник. Прямой опасности нет. Наверное. Ох, чёрт, я не знаю! Ныряю в палатку, быстро сбросив кроссовки у входа. Падаю лицом на спальник, но тут же переворачиваюсь, дотягиваюсь до замка, застёгиваю палатку, закрывшись от всего мира, и падаю на спину. Отлично. Мама всегда называла это “мечтать”. Но это определение слишком далеко от истины. Это не мечты. Скорее…это как кинопроектор в моей голове. И киностудия тоже. У меня есть уже хорошо проработанные, знакомые, но всё ещё интересные сюжеты, но порой появляются и новые. Иногда они не задерживаются, а иногда – остаются и прорабатываются. Я оказываюсь в другом месте, а иногда – просто наблюдаю. Но это успокаивает. И помогает отвлечься. Всегда помогало. Сейчас в моей “фильмотеке” осталось не так уж и много всего. Раньше у меня было немало сюжетов, где я попадала в экстремальные ситуации, успешно (или не очень) справлялась (или нет) с ними, спасала (чаще всего) других людей. Сейчас это не успокаивает и не помогает отвлечься. Сейчас я могу лишь посмеяться над собственной наивностью. Да, в своей голове я могу быть хоть Суперменом, но на деле…на деле я практически бесполезна. Восстание показало это. Но я это так не оставлю. Я не могу позволить себе быть беспомощной и бесполезной. Я не могу позволить себе быть слабой. Но и не могу позволить себе стать бездушной и лишиться человечности. Пусть я никогда не питала особой любви к окружающим, но я же хотела, нет, правда, я же хотела спасать людей. Не только себя – других тоже. Да, не всех – особенных. Тех, кто был мне дорог. Но я никогда не должна поддаваться чувствам. Во время восстания именно это меня и сгубило. Я, очертя голову, бросилась в самую гущу событий, не думая о последствиях. И получилось, что получилось. Меня едва не растоптали. Нет, я не говорю, что впредь вовсе не стоит никуда рваться и влезать. Вовсе нет. Просто нужно это делать с абсолютным пониманием того, что ты делаешь, какие опасности тебя подстерегают, и что поставлено на карту. Конечно, эта простая истина была известна мне и раньше. И я и раньше считала её самым главным правилом своей жизни. Но каждый раз, когда я отступала от неё, я падала и набивала шишек. Но я поднималась – и поднимаюсь – и шла – и иду – дальше, вверх по этой бесконечной лестнице. Возможно, каждая ступенька – точная копия предыдущей, но, вполне может быть, что на каждой ступеньке находится что-то большее, чем на её предшественнице. Ещё два дня – и я начну бегать. Конечно, будет больно, раны не торопятся заживать, но я сама сделала этот выбор. Игра стоит свеч. Да, я и так стала сильнее и выносливее за то время, что я здесь нахожусь. Но этого недостаточно. К тому же, я страшно похудела – вся моя старая одежда практически висит на мне мешком. Нет, я никогда не была толстой, но сейчас рёбра торчат так, как не торчали никогда, а ноги так похудели, что приходится использовать кусок полотенца вместо ремня. Думаю, сильнее всего я похудела именно после бунта. Всё чаще замечаю, что уже не испытываю чувства голода. Кажется, это одна из предпосылок анорексии. Тем не менее, я стараюсь есть так много, сколько смогу. Хотя по итогу получается всё равно очень мало. Здесь очень сложно достать еду, на одних ягодах не выживешь. Лёша говорил, что кто-то уже находил грибы в лесу, но если и так, то, уверена, они непригодны для употребления. Почему я так думаю? Потому что сейчас чёртова середина лета. А, насколько мне известно, всё съедобное из грибного семейства появляется ближе к осени. Полчаса провожу, просматривая сюжеты из своей “фильмотеки”. Как и прежде, это прекрасно помогает отвлечься и успокоиться. В эти полчаса всё для меня несущественно и всё отступает на второй план – и пугающая меня женщина, и наше нелёгкое положение, и зудящие раны, и неясность будущего. Мама всегда думала, что все эти, как она это называла, “мечты”, только для развлечения. А я и не пыталась с ней спорить. Не пыталась поделиться с ней хотя бы одним сюжетом. Знала, что не найду подходящих слов, знала, что не смогу объяснить так, чтобы меня поняли. Да и сейчас не могу. Мама, конечно, оказалась слишком далека от правды. Это – мой личный способ ухода от реальности, от проблем. А ещё это – тренировка воображения. Успокаивает, и, к тому же, это практически как настоящее кино. Только здесь всё по моим правилам. Внезапно (и как я не услышала?) за руку меня хватает Лёша. В испуге резко втягиваю в себя воздух, вырываю руку. Смотрим друг другу в глаза. Хочется ударить его, прогнать, накричать. Но вместо этого я прикрываю глаза, выдыхаю, и медленно опускаюсь на спину. – Ты бесишь так пугать. – Ты тоже бесишь так исчезать. Ладно, возможно, он прав, и мне не стоило исчезать так внезапно. Но теперь-то мы квиты? – Ты почему ушла? – спрашивает Лёша, наклонившись надо мной. – А почему ты так поздно заметил? – с усмешкой спрашиваю я. Лёша хмурится, и я перестаю улыбаться, – Что? – Я тебя искал. Всё это время я тебя искал. Ты знаешь, как я волновался? Вот чёрт. Ну и что мне теперь ему сказать? Я же правда знаю, как он волновался. И именно поэтому не могу сказать, что ушла, не предупредив, в надежде, что он не заметит и как следует отдохнёт. Скажу это – и в следующий раз он вообще от меня не отойдёт. Поэтому просто пожимаю плечами. Лёша смотрит на меня с раздражением, но надолго его не хватает. Взгляд становится мягким, но всё равно видно, что он очень-очень устал. – Патрульные не доставили проблем? – спрашиваю я, чтобы хоть чем-то заполнить тишину. На самом деле вопрос особого смысла не имеет – если бы что-то случилось, я бы что-нибудь услышала, да и Лёша прибежал бы намного раньше. – Нет, они даже подарили Мэри с Виталей еды и несколько кусочков мыла. – Свадьбу уже свернули? – интересуюсь я, глядя на своего собеседника. Удивительные у него всё-таки волосы. Они ничуть не изменились с нашей первой встречи. Чего нельзя сказать о моих – обгоревших, истончившихся, поломанных и высушенных. Я знаю, что очень многие девушки подстриглись после восстания. Я не стала. И пока что не собираюсь. Лучше уже не станет. Так что пусть хотя бы длина останется. – Ага, – кивает Лёша. Интересный же он. Говорит – места себе не находил, волновался – знаешь, как сильно волновался? – и искал меня. Но пришёл сюда почему-то только после того, как все разошлись. Впрочем, мне не за что его винить – не этого ли мне хотелось с самого начала? – Счастливые они всё-таки, – Лёша опускается на спину рядом со мной, – Даже всё это дерьмо не испортило им любовь. – Они просто не позволили всему этому дерьму испортить их любовь, вот и всё. Какое-то время лежим в тишине. Я занята своими мыслями, и меня абсолютно не беспокоит отсутствие разговора. В отличие от нервно ворочающегося рядом Лёши. – Там, дома, у меня была девушка. Её звали Лиза. Ты знаешь, она была замечательной, но я никогда не думал о том, что мы можем пожениться. Даже не знаю, что ему ответить. Подобные фразы и откровения ставят меня в тупик. Но молчать тоже нельзя. Но, к моему облегчению, слова всё-таки приходят: – Не беспокойся. Однажды ты найдёшь девушку, которую захочешь сделать своей женой. Я довольна сказанным. Пожалуй, это лучшее из того, что вообще могло прийти в мою голову. – Может, пройдёмся? – предлагаю я. На самом деле это всего лишь предлог спровадить Лёшу. Пройдёмся до его палатки. А он, дурак, удивлён. Ещё и оживлённо подскочил, оперившись на локоть. Ещё и радуется. – С радостью, мадмуазель, – он встаёт и протягивает руку, чтобы помочь мне. Мы выходим из палатки и идём вперёд. Пожалуй, можно сделать небольшую петлю. – Смотри, как красиво, – я киваю головой в сторону заходящего солнца. Закат просто потрясающий. Ослепительно-оранжевый солнечный круг, словно раскалённый железный блин, медленно опускается за горы. Верхушки деревьев, озаряемые лучами светила, блестят позолотой. Всё небо, на котором нет ни одного облачка, окрашено в лимонные и приглушённые оранжевые тона. Прекрасный закат. Подобные закаты я пару раз видела из окна собственного дома; как сейчас помню: подтаявший, запылённый первым весенним теплом снег, и верхушки деревьев на уровне моего окна. Моя сестра пару раз спрашивала маму, можно ли из нашего окна ухватиться за одно из этих блестящих золотом деревьев, на что мама обеспокоенно отвечала «нет». У меня никогда не возникало такого желания. Мне достаточно было просто созерцать. Созерцать и делать снимки. Но этот закат – он совершенно другой. Я знаю, что он не для меня. И не для Лёши, хотя его волосы, кажется, отбрасывают блики на моё лицо. Оно для них. Для Мэри и Витали. Сегодня всё для них. – У тебя глаза такие, – тихо говорит Лёша. Я беззлобно усмехаюсь, резко выдохнув воздух носом. – А ты точно не дальтоник? – я смотрю в глаза другу, надеясь, что он осознает свою ошибку, – Они куда темнее, и не такие чисто-жёлтые. Они скорее…такие желчно-болотные. – А я бы сказал, янтарно-оливковые. – Но всяко не такие безупречно-золотые. Я уже давно заметила за собой это – не знаю, хорошее или плохое – качество. Всегда оставлять за собой последнее слово. Правда, тут есть ещё одно важное замечание: такое происходит только с хорошо знакомыми или интересными мне людьми, или с теми, с кем я спорю (обычно они тоже попадают хотя бы в одну из двух предыдущих категорий). Уж не знаю, почему порой я не могу просто замолчать и не продолжать разговор, даже если в этом нет ни только необходимости, но и смысла. Наверное, это желание подвести черту, поставить точку, связано с моим собственным вечным ожиданием и поиском ответов. Потому что всегда, когда люди не продолжают разговор, когда я от них этого жду, мне становиться как-то обидно. А может, я ошибаюсь, и эта черта возникла по совершенно иной причине. Но по какой тогда? Я не знаю. – А вот и твоя палатка, – взмахнув обеими руками, указываю на Лёшину палатку и приседаю в реверансе. Улыбаюсь. Лёша тоже улыбается. – А мадмуазель не боится возвращаться в полном одиночестве так поздно? – спрашивает он, выпрямив спину и приобняв меня за плечи – Мадмуазель не боится убивать белок, месье, – шепчу я, наклонившись к его уху. Почему бы и не поиграть? Не подурачиться? Нам остаётся только это, чтобы не потеряться и окончательно не сойти с ума. – Тогда тёплой Вам ночи, мадмуазель! – Лёша целует мою руку и легко сжимает её перед тем, как отпустить. – И Вам тёплой ночи, месье, – с улыбкой произношу я, прощаясь. Медленно разворачиваюсь и ухожу, потягиваясь. Мне кажется, что Лёша смотрит на меня, но когда, отойдя на довольно большое расстояние, я оборачиваюсь, чтобы удостовериться в этом, у его палатки никогда не оказывается. Что ж, может, тем лучше. Думаю, можно ещё немного прогуляться. Солнце ещё не совсем скрылось за горами, и я ещё могу насладиться последними минутами этого великолепного заката. Сажусь на траву между чьих-то палаток. Где-то неподалёку кто-то тихо играет на гитаре и, кажется, что-то поёт – но если даже так, то слов мне не разобрать. Вот и музыкальное сопровождение появилось. Я вспоминаю фотографии из семейного альбома. Фотографии со свадьбы родителей. Мама в пышном, украшенном множеством блестящих камешков, платье и длинной, почти касающейся земли фате. Папа в отглаженном чёрном костюме. Многочисленные родственники и друзья, разодетые кто как смог. И огромные столы с нагроможденными на них яствами. И вспоминаю сегодняшнюю свадьбу: без еды, без шикарных нарядов, среди гостей-незнакомцев. И всё-таки эта свадьба явно не была хуже той. Конечно, моя мама бы поспорила здесь со мной. Ведь её свадьба – “цивилизованная”, а эта “прямо как какие-то хиппи”. Впрочем, моя мама не выносила даже выгребных ям и купания в реках. А я теперь так живу. На обратном пути прохожу мимо палатки Мэри и Витали, и, случайно подслушав их разговор, иду дальше, еле сдерживая смех. – Мэри, может, ещё немного подождём? – Я и так слишком долго ждала! Меня распирает от смеха, но я не хочу их тревожить, и потому ухожу оттуда как можно быстрее. Убегаю. Всё-таки сегодня правда их день. Надеюсь, соседи быстро смекнут, что лучше как можно быстрее рвать когти оттуда. Дать этим двоим побыть друг с другом. Пусть этот день принадлежит им и только им до конца. А я, пожалуй, вернусь в свою палатку. Перед сном мне ещё предстоит кое о чём подумать. А впрочем… А впрочем, сегодня был такой день, что хватит с меня мыслей. Хватит с меня беспокойства по поводу той женщины. Этого особенно хватит. У меня, в конце концов, есть моя “фильмотека”. И это именно то, что мне сейчас необходимо. И, кажется, у меня есть пара идей для нескольких новых сюжетов…