Резервация

Ни один, даже самый тщательно продуманный план, не устоит перед реальностью. (с)Алекс Кош. Огненный Легион Не быть нам вдвоем. Мы разные песни поём – ты о вечном, А я о земном. (с) Fleur. Когда ты грустишь… Слишком долго – около минуты – переминаюсь с ноги на ногу у входа в палатку Бренны. Я ей всё ещё не сказал. Она уже не просто ходит – бегает. Утром и вечером. Похудела ещё сильнее. Ест теперь и грибы, на которые раньше бочку катила. Раны на её спине наконец затянулись (она так говорит), а нога больше не беспокоит, хоть ещё и не зарубцевалась. Рану на ноге Бренна всё ещё обрабатывает и завязывает многократно стираным бинтом и каким-нибудь кусочком своей одежды. Но, в общем-то, она в порядке. Я расстёгиваю молнию. Бренна резко поворачивается. Я не раз замечал, что рефлексы у неё всё-таки на уровне. Вопрос: где она их выработала? Теперь надо как-то заговорить. Почему-то не нахожу слов. Зато она находит: – Ну и какого чёрта ты пришёл ко мне так поздно? Я уже спать собиралась. Да, действительно поздно. И темно. Если бы не фонарик (до сих пор работает – вау!), который лежит рядом с рукой Бренны, в палатке вообще ничего нельзя было бы разглядеть. У нас есть два работающих фонарика и батарейки, которые я выменял у Домовцев ещё неделю назад. Круто! – Вставай и просыпайся, – улыбаюсь я, садясь на колени рядом с ней, – У меня для тебя сюрприз. Она берёт в руки фонарик и светит мне в лицо. – Отвратительный сюрприз, – наконец заключает она, отложив фонарик в сторону, – Ты собираешься сбежать, не так ли? Её настрой мне не нравится. Да нет же, нет! – Почему ты так решила? – спрашиваю я, всё ещё пытаясь понять её отношение к этой затее. – Хм, дай-ка подумать. Ты заявился в половину двенадцатого в тёплой спортивной флисовой кофте, которую вроде как надевал в дождь, с объёмным рюкзаком за спиной, с тем, который ты привёз с собой, а он – на минутку – туристический, и – самое главное – с двумя очевидными свёртками, привязанными к рюкзаку – палатке и спальнике. А теперь скажи мне, что я не права, – Бренна смотрит на меня практически умоляюще. Мне всё ясно. Но ведь есть же способ переубедить её! Рассажу подробнее о причинах, о своём взгляде на побег. Она поймёт и пойдёт со мной. Просто я её ошарашил этой новостью. Коля совершил ту же ошибку. Теперь я понимаю его куда сильнее. – Послушай, Бренна, мы здесь гниём. Ты ведь сама говорила: здесь мы деградируем, не получая никакой информации извне, мы не знаем, что происходит дома, мы боимся, мы недоедаем и не имеем возможности думать о своём будущем. У нас здесь куча проблем, Бренна. – Но это не повод от них бежать! – если бы фраза не была произнесена шёпотом, то этот крик души прозвучал бы очень громко. – А что мы ещё можем сделать, Бренна? Я не хочу жить здесь, надеясь, что на следующий день нас покормят или расстреляют. Я хочу быть свободен – свобода, Бренна, помнишь, что ты об этом говорила? – и хочу сам направлять свою судьбу. У нас ещё есть возможность всё изменить! Мы ещё можем…можем спастись, Бренна. Я хватаю её за запястья. Она дергается назад, резко втягивает в себя воздух. Пугается. Напряжена. Но она не стряхивает мои руки. И смотрит куда-то сквозь меня. Она молчит. И думает. Давай. Думай. Думай. Решайся. – Бренна, давай уйдём. Здесь нам с тобой делать нечего. Я хочу уйти. И хочу, чтобы ты ушла со мной, – пока я говорю, она никак не меняется в лице, не двигается, смотрит в одну точку, и будто бы не дышит, – Я хочу, чтобы ты ушла, Бренна! – встряхиваю её – теперь уже не только на словах, но и физически. Не помогает, – Бренна! – я беру её лицо в ладони, – Да послушай же ты меня! – наконец её взгляд фокусируется на мне, – Ты имеешь право на счастье! Здесь счастья нет! Ты должна уйти! Уйти со мной! Мои слова повисают в воздухе, я слышу тяжелое дыхание Бренны. Сейчас она что-то скажет. Я с нетерпением жду. Сжимаю её запястья – теперь ещё сильнее, чем в прошлый раз. Только бы она снова не ушла от реальности, от меня, не вырвала рук, не отстранилась. Я смотрю ей в глаза, ожидая того момента, когда её взгляд расфокусируется, чтобы снова встряхнуть. – Мы все имеем право на счастье, – тихо говорит она, поднимая во мне волны тепла, – Но для всех это осуществить не получится. – А нет никаких “всех”. Есть только ты и я. – Дослушай, Лёша, – она всё-таки высвобождает руки, – Умей дослушать. Иначе можешь упустить что-то важное. Если для тебя счастье достигается через побег – для нас оно невозможно, – я открываю рот, чтобы возразить, но она поднимает руку, – Не надо. Умей слушать, Лёша, умей слушать. Мы не имеем ни малейшего понятия, где мы находимся. Хотя, нет, постой, кое-что мы всё-таки знаем – мы в горах. В грёбаных горах, Лёша, и это будет не весёленькая прогулочка – это будут настоящие километры ада. И твой рюкзак – сколько он весит? Даже если сейчас тебе кажется, что нести его совсем нетрудно, спустя каких-нибудь десять (а то и раньше – мы в грёбаных горах, не забывай) километров ты начнёшь задыхаться, хвататься за каждое дерево, проклинать долбаный мир и делать остановки через каждые тридцать шагов, оправдывая их тем, что рюкзак неплохо было бы перепаковать. Ты будешь избавляться от вещей, о которых потом пожалеешь, или же будешь лезть в гору с ощущением, будто только что съел вагон и маленькую тележку гамбургеров. О, и это ведь я только начала! А ведь нам предстоят часы, дни, недели блужданий вслепую! Мы можем оступиться, поскользнуться – особенно это касается меня – и умереть. Ты хочешь умереть, Лёша? Ты считаешь, что счастье – это смерть? Тогда это идеальный вариант. Она умолкает. Мы оба знаем, что о еде и диких животных упоминать даже нет смысла – это более чем очевидно. Меня злит её упёртость, вредность, и – в чём-то – её правота. Но я должен её убедить. У меня ещё есть пара тузов в рукаве. Нужно только правильно их использовать. – Ну вот скажи, – вопрошаю я, – Скажи мне, зачем нам здесь оставаться? Есть ли на это причины? Два глаза-янтаря вспыхивают. Но Бренна вздыхает, опускает голову, и поднимает её со вздохом. – Ради истории, Лёша. Истории? – Всегда есть причины оставаться и не оставаться где-то, – продолжает она, – И причина остаться здесь – история. Это то, что мы гарантировано можем оставить после себя. Мы должны выстоять. Ради мира, ради истории, ради времени и будущего, – глаза Бренны блестят, но это далеко не энтузиазм. Не могу поверить. Неужели она…смирилась? – И ради истории, в которой потеряются наши имена, нужно смириться и стать мучеником? Как по мне – наше личное земное счастье стоит больше. – Нет, смиряться не нужно, но можно принять это, – Бренна прикрывает глаза, веки её дрожат. Она поднимает руку к шее, – Но история – то, что останется после нас, то, что будет жить вечно. А разве не важнее оставить после себя что-то вечное, чем прожить жизнь счастливо? – Для меня – нет. – А для меня – да, – Бренна открывает глаза и убирает руку. На её шее остаются четыре вмятины-полукруга – следы от ногтей. И тут – совершенно неожиданно – Бренна придвигается ближе и упирается головой в моё плечо. И замирает так, опустив руки. Я не могу видеть её лица, но совершенно уверен, что она плачет – только потому, что чувствую это через футболку. Она не всхлипывает, её дыхание абсолютно ровное, но я ощущаю, что моя футболка намокает. Я обнимаю её и прижимаю к себе, потому что знаю – это ей нужно. Она ищет защиты, любви, заботы. Как хорошо, что у меня всё это есть. – Я устала, – голос Бренны звучит приглушённо, так как она говорит мне прямо в плечо, – От всего устала, понимаешь? От этой резервации, от этих людей вокруг меня, от долбаных воспоминаний о прошлом, о доме, от всех этих несбывшихся надежд, от отсутствия нормальной еды, от жизни. Я устала, Лёша, – она поднимает голову, и в её янтарных глазах я вижу столько боли – удивительно холодной, как морская пучина – что хочется отшатнуться и уйти. Но разве я могу так поступить? Могу. Но не хочу. И не стану. Я только сильнее прижимаю её к себе. – И ничем нельзя помочь. Ничем, Лёша. Ничем. Теперь мы просто сидим, прижавшись друг к другу, и Бренна плачет, уткнувшись мне в плечо и вцепившись пальцами в футболку. Она тянет так, будто я – уступ, отделяющий её от падения в пропасть. А я не могу думать о её горе, нет, я вообще ни о чём не могу думать – она такая живая, так близко, её тепло в моих руках, и мне тоже так тепло. Я люблю её. Я не хочу её отпускать. Я не хочу без неё уходить. Но мы – мы оба, мы вместе – должны быть счастливы. И здесь, внутри прямоугольника, огороженного забором, где постоянно туда-сюда шастают патрули, осуществить это не представляется возможным. Поэтому мы должны уйти. Сбежать – и стать счастливыми. Вопреки всему на свете, мы должны победить эту дурацкую судьбу. Мне не хочется ждать, пока она успокоиться. Но сейчас это нужно – и я поступаю так, как нужно, а не так, как хочу. Кажется, впервые в жизни. Она успокаивается. Я понимаю это только из-за того, что она отстраняется, немного отодвигается от меня и печально-печально улыбается. На её лице видны влажные дорожки слёз, и она не торопиться их вытирать. Она смотрит на меня и улыбается. Конечно, я должен сделать её счастливой. – Я смогу защитить тебя, и если… – Оставь это, – голос Бренны встряхивает меня – я вовсе не ожидал, что она что-нибудь скажет. – Что? – переспрашиваю я. – Оставь это, – повторяет она с нажимом, чётко проговаривая каждое слово. – Я не понимаю, – честно признаюсь, не понимаю. – Там, – Бренна неопределённо взмахивает рукой, – За забором, ты не сможешь быть уверенным на все сто, что сможешь защитить даже себя. Что уж говорить обо мне… – Я смогу. – Ты слишком самоуверен. Это жестокая ловушка. Ты даже не понимаешь, когда попался – а попался ты в самом начале. Что за чёрт! Удивительная девушка! Только что рыдала в моих объятьях, а теперь – поучает. Раздражает? Ни капли. Мне это чертовски нравится. Нравится, что она так быстро справилась с собой. Это замечательно. – Кстати, а ведь куда больше мы можем сделать для истории, если убежим. Наши имена не потеряются. Так и будут учить: а были люди, которые смогли сбежать. И это были Алексей Ульяновский и Бренна Илимская. Что скажешь? – Для начала нужно ещё выжить. А это очень маловероятно. Нет, Лёша, нет. Это идиотская затея. Правда. Это самоубийство. А я…всё ещё хочу жить, – Бренна вздыхает. Она снова смотрит на меня, я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но натыкаюсь на стену. Да как так вышло? Я же не сделал ничего такого, что могло бы заставить её защищаться. Тем не менее… Есть ли у меня ещё аргументы и доводы? Да, есть. Могу ли я быть уверенным в том, что они помогут? Нет, ни фига подобного. Поэтому я просто обнимаю Бренну и думаю. Она не отстраняется, не отталкивает, она сидит, прикрыв глаза, и тоже думает. Я могу лишь догадываться, о чём. Как и обычно. Что же делать? Я должен придумать что-то такое, такой аргумент, который бы она не смогла опровергнуть, не смогла бы даже поставить под сомнение. Но, кажется, она может сделать это, что бы я ни сказал. Думай, Лёша, думай. Она же не стремится опровергнуть существование гравитации. Значит, нужно найти что-то подобное. Максимально очевидную аксиому. Что я ещё могу ей сказать? Что другого такого шанса может уже и не быть? Она это легко опровергнет, глупо выдвигать подобные аргументы. Что я знаю, куда идти? Она быстро заметит, что я врал, когда мы всё-таки уйдём. Не хочу быть лжецом в её глазах. Что же я могу ей сказать? Что у меня есть такого неопровержимого, что Бренна даже не попробует подвергнуть это сомнению? Должно же что-то такое быть…нужно просто хорошо подумать. Мы сидим, думаем, но решение не спешит приходить. – Вот чёрт… – тихо произносит Бренна и подносит руку к треснувшей губе. В последнее время у неё нередко такое бывает. Наверное, обветрила губы, или почему там это ещё бывает. Тонкая струйка крови сочится из уголка рта. Я перехватываю её руку и сам вытираю кровь. Вот же оно, решение. Сейчас – или никогда. Пришло время играть ва-банк. Я хочу, чтобы она узнала. Чтобы узнала – и пошла за мной. Я беру Бренну за плечи и разворачиваю лицом к себе. Она смотрит на меня, распахнув глаза, но молчит. Ждёт объяснений. И я готов объяснить. – Бренна, я… Она ждёт. Даже с Лизой было легче! – Бренна, я тебя люблю. Я не жду, пока она ответит. Не жду, пока она усомниться, пока взвесит все “за” и “против”, пока решит, что делать с моими и со своими собственными чувствами. Я просто целую её. Удивительное ощущение. Я чувствую каждую трещинку на её губах. Во рту – привкус крови – у неё треснула губа – и соли – от слёз. Очень тепло. По-настоящему. Без фальши и наигранности. Мои руки смыкаются на её талии, я прижимаю девушку к себе. Видимо, оттого, что так сложно поверить – она настоящая, и я наконец-то её поцеловал. Ещё секунда – и она поцелует меня. И мы уйдём отсюда навсегда – и найдём счастье там, в новом мире. Потому что оба достойны этого. Я целую её, с нетерпением ожидая момента, когда же она мне ответит. Но Бренна на поцелуй не отвечает. Она просто сидит, приоткрыв рот, свесив руки. Просто позволяет мне себя целовать. И как будто просто ждёт, когда это закончится. И я не выдерживаю. Вскакиваю, как ошпаренный, и, бросив на неё последний взгляд – она сидит, широко распахнув глаза, невидящим взглядом уставившись куда-то вперёд, застыв, как статуя, и только слёзы катятся по её щекам – ухожу. Солнце уже полностью скрылось. Я достаю из рюкзака фонарик, вставляю батарейки и привязываю к лямке. Раздеваюсь, чтобы пересечь реку. Одеваюсь снова. И вот – я у забора. Один. Без отряда. Разве ещё утром я мог подумать, что всё получится вот так? Я включаю фонарик и обхватываю ствол ближайшего дерева верёвкой. Бренна много раз говорила мне, что в жизни что-то должно быть важнее. И что нужно уметь делать выбор и отвечать за последствия. Она права – в этом мире есть вещи поважнее, чем “я”, чем “мы”. Одна из таких вещей – свобода. Да, это больно. Но не всему же доставаться легко и просто. Забор остаётся за спиной. Я свой выбор сделал.