Резервация

Я рассматриваю гитару как оружие, а не как кисточку для рисования! (с) Дэйв Мастейн Я не беременна. Может, это и к лучшему. Да, определённо к лучшему. В нашей ситуации беременность — не самое удачное положение. Самое неудачное? Бедные девушки не рады моему энтузиазму. Я подняла их, как встала сама — около семи утра. Сейчас солнце уже клонится к горизонту. И всё это время мы танцуем. Я проснулась с мыслью, такой ясной и отчётливой, что не воплотить её в жизнь было бы полнейшим кощунством. Не могу сказать, что у нас получается. Я тоже ошибаюсь, много раз ошибаюсь, и злюсь на себя — по двум причинам. Потому, что ошибаюсь, и потому, что несправедливо ругать действительно заслуживающих это, когда сам ошибаешься подобным образом. До обеда цапаемся с Русалкой из-за каких-то мелочей. Потом у нас кончаются силы. Ну, не совсем кончаются. Оставшиеся мы тратим на других. Мне всё-таки удалось заставить гитару звучать наподобие сямисэна. Это правда успех. Танец, который мы разучиваем, не является традиционным японским танцем. Стыдно признаться, но я всего лишь соединила известные мне элементы из разных танцев, посмотрела, что это получается красиво, и решила оставить. Я знаю, так нельзя делать. Но у меня была Мысль, и мне ничего другого не оставалось. Точно так же, как мне не оставалось ничего другого неделю назад, когда я увидела, какие все ходят разбитые, потерянные, голодные и опечаленные. И я решила — плевать на патрули. Нам это нужно. У патрульных, конечно же, были вопросы. Я на все ответила. Сегодня вообще очень сложный день. Не только из-за танцев. Сегодня мы снова возвращаемся к костру. Но со вполне определённой целью. Два дня назад ко мне пришли те самые парни-провокаторы, которые ещё во время первого появления патрульных, когда уводили девушку-админа, пытались изо всех сил привлечь внимание. Принесли идею и тексты. Музыка тоже была, но о ней они просто рассказали. Решила сойти с ума. Решила поучаствовать. Они ещё обещали мясо, но я только посмеялась — самое нереальное, что только можно себе представить, это наличие у них мяса. Правда. Если бы они пообещали алкоголь, я бы ещё поверила. Но мясо? Это просто смешно. Итак, о том, что мы сегодня будем петь, знает весь лагерь. Специально рассказали. Чтобы никто не пришёл. Чтобы не подставлять их. Дело, всё-таки, рискованное… Наташа тоже пойдёт. И Бренна. После ухода Лёши Бренна как будто с катушек слетела. Лезет везде. В Совет обратно просилась. Каждый день, кроме сегодня (у нас репетиция), она таскает воду и кипятит её любому попросившему. Собирает ягоды и грибы, выкапывает коренья, приносит в лагерь, берёт себе немного и раздаёт остатки. Не помню за ней такого прежде. Да и танцует она теперь совсем иначе. По-прежнему много ошибается, её движения по-прежнему далеки от совершенства, но…теперь она танцует на удивление увлечённо. Первые два дня я злилась на неё — Лёша был и моим другом, но, как мне казалось, я гораздо больше горевала о его уходе. Я даже плакала. А она — ни разу. А она кипятила воду, сидела у костра, просилась в Совет на его место, как будто только этого и ждала. Но это было не так. Она не ждала. Всё вообще было не так, как я думала. Вечером второго дня после ухода Лёши я шла мимо палатки Мэри. Я оказалась там случайно, но это случайность немало изменила. Крепко обнявшись, Бренна и Мэри сидели на коленях у входа в палатку, обе в слезах. Мэри увидела меня и дёрнула головой — мол, иди дальше. Я ушла. Думала, Мэри разозлится. Но этого не случилось. На следующий день она подошла ко мне, отогнала Диму, кружившегося рядом, и рассказала мне о том, что я вчера видела. Она говорила достаточно много, но самое главное, что я из этого вынесла — я была не права в отношении Бренны. Вся эта её внезапно возникшая деятельность — просто способ отвлечься. Я даже не думала об этом. Я спросила Мэри, откуда у неё такая информация. — Да это же просто очевидно! Ты же не думаешь, что она сама мне это сказала? Кстати, за Мэри я заметила одну интересную вещь: она может утешать людей, поддерживать их, обнимать их, шутить с ними, поручать им задания, но она никогда не подпускает их близко. Не в том смысле, что она вытягивает руку и говорит «отошёл», а в том, что ни с кем не заводит по-настоящему близких отношений. Кроме Витали, конечно. Даже Милана, которая постоянно вьётся где-то около этой девушки, и считает себя действительно важным для Мэри человеком, на самом деле ужасно далека от неё. Вчера Дима признался мне, что собирался уйти вместе с Лёшей, но передумал в последний момент. Я считаю, что он поступил правильно. Конечно, было бы лучше, если бы он обсуждал подобные вещи со мной, но передумал — и так хорошо. Плохо, что в последний момент. Но я его не виню. Мы думали, что я беременна, наверное, он не хотел меня волновать. Такая новость точно стала бы поводом для волнения. К тому же, ничего страшного не случилось. Он здесь, со мной. И он обещал впредь советоваться со мной. Я же с ним советуюсь. Я же сказала ему, что будет сегодня вечером, и что там буду я. Я ведь дала ему возможность меня отговорить. Не моя вина, что он ей не воспользовался. Может, это и к лучшему. Может быть. — Ирена, уже холодно, можно сходить переодеться? — сначала было невыразимо сложно привыкнуть к молчанию Сони Иванец, тишине, которую она использовала в качестве щита, а теперь я вздрагиваю при звуке её голоса. Да, она снова разговаривает — немного, негромко, но всё же разговаривает. — Я думаю, можно уже совсем расходиться. Мы сегодня отлично поработали. Всем спасибо, — я складываю руки и быстро поклоняюсь, не садясь на землю. Сейчас не стоит этого делать. До осени остаётся всего несколько недель, и здесь, в горах, земля уже холодная. Все ходят в тёплых вещах, по ночам, особенно если идёт дождь, надевают на себя вообще всё, что только можно. Наташа подарила мне один из трёх своих свитеров — у меня своего не было. У меня вообще никогда не было ни одного свитера. Я всегда ограничивалась тёплыми кофтами и олимпийками. Теперь это не помогает. Я тоже сделала ей подарок — фиолетовые флисовые штаны. Сейчас я в таких же, только зелёных. Сверху только спортивная футболка. Уже становится прохладно, так что действительно нужно переодеться. Я прощаюсь с Наташей, и мы расходимся. Возвращаюсь в палатку, открываю сумку, переодеваю футболку на кофту с длинным рукавом и надеваю флисовую кофту сверху. Так должно быть теплее. Сегодня вечером будет ещё холоднее, хотя мы и будем сидеть у костра. Нужно поискать одежду, которой можно будет утеплиться, не заворачиваясь при этом, словно капуста. Я меняю футболку на кофту с длинным рукавом, надеваю сверху флисовую кофту. Перед выходом застегну её. Ничего теплее флисовых штанов у меня нет, а надевать под них шорты смысла нет. Беру в руки гитару. С тех пор, как мы сюда приехали, я написала около десяти новых песен. Сейчас в голове вертится ещё одна мелодия, и я наигрываю её, попутно перенося ноты на бумагу. Для текста идея тоже есть. Раньше, до того, как меня сюда привезли, я тоже писала песни. Ещё три месяца назад у меня было всего шесть песен. Теперь их количество увеличилось почти втрое. Но у этого процесса есть и обратная сторона. Раньше из-под моего пера появлялись новые рассказы и фанфики чуть ли не каждые две недели. А с того момента, как я здесь, у меня всего два рассказа. И нет идей, и нет желания. Зато стихи и песни пишутся очень хорошо. Мне кажется, я наконец нашла свою стезю. Написание стихов мне удаётся куда лучше, и, что главное, приносит гораздо больше удовлетворения. Я смотрю на стихотворение, написанное мною, и чаще всего вижу законченное произведение, через которое мне удалось донести именно ту мысль, которую мне хотелось. И это именно то, что я искала. Нашла. Откладываю гитару. Скоро мы с ней пойдём выражать своё недовольство. Просто уже не могу сидеть, сложа руки. Хочется сделать хотя бы что-то. Что-то, что мне по силам. Мне по силам восстановить работу кружка. По силам сегодня прийти к костру и спеть все эти песни. Да, рискованно. Но кто не рискует, тот и не пьёт шампанское, не так ли? Надеваю две пары носков. На всякий случай. Я беру с кровати тетрадь и открываю её на том месте, где вчера остановилась. Это Олина. Теперь многие обмениваются своим творчеством именно так. Правда, в нашем случае обменом это назвать нельзя: я ничего не дала взамен. Надо сказать, что проза у Оли достаточно неплохая. Но не могу сказать, что это то, что мне сейчас нужно. Мне бы хотелось почитать хороший юмор, а не зависать над ангстом, пока в моей жизни сплошной ангст. Я дочитываю рассказ про двух туристов и звёздное небо, наполненный огромным количеством рассуждений на тему смысла жизни. Нет, правда, туристов и неба там куда меньше, чем рассуждений. Я закрываю тетрадь. Почти дочитала. Скоро нужно будет вернуть тетрадь хозяйке. Расстёгиваю карман, чтобы пересмотреть фотографии, сделанные Димой. Ловец снов выпадает из боковины кармана прямо мне в ладонь. Я судорожно втягиваю воздух. Глаза наполняются влагой. Мне стыдно. Стыдно, что я так сильно старалась не думать о доме, что в самом деле перестала о нём думать. Где сейчас мои друзья? Что сейчас с людьми, с которыми я с детства делила вещи, еду, крышу над головой, свои мысли и чувства? Как я могла перестать о них думать? В какой момент я отказалась от своего прошлого? Я крепко сжимаю ловец снов в руке. Нет, не отказалась. Без своего прошлого я — никто и звать меня никак. Я не отказалась от своих близких — я просто пыталась избежать боли, которую мне причиняют мысли о них. Может, зря. Определённо зря. Я возвращаю ловец снов в карман сумки и застёгиваю молнию. Теперь я знаю, о чём должна быть эта песня. Текст получается написать с первой попытки, хотя, конечно, без исправлений не обходится — всё-таки, я пока что не такой мастер, чтобы получалось сразу и идеально. Но если в стихах действительно моё призвание, однажды я к этому приду. Закончив с текстом, беру в руки гитару, немного подстраиваю её, встаю и выхожу из палатки. Пора? Пора. Добираюсь до костра минут за пять. Никого. Ладно, наверное, я рано пришла. Ничего страшного. Разведу пока костёр. А спички-то…а спичек-то у меня нет. Ладно, натаскаю пока хвороста. Лишним точно не будет — тут почти одни угли. Далеко ходить не приходится — здесь рядом достаточно деревьев. Уже очень скоро в кострище лежит достаточно сухих веток и травы. Спустя несколько минут появляется Кот со своей гитарой. Он выглядит здоровым, но ужасно уставшим. Мы успеваем немного поговорить до того, как приходит ещё кто-то. Кот говорит, что у них в Доме всё хорошо, все уже отошли от последствий бунта, «стены» защитили от дождя с помощью одной из палаток, которую они разобрали, когда кто-то с кем-то стали жить вместе. Я спрашиваю, чем сейчас занимается Совет. Кот тяжело вздыхает и говорит, что собрания до сих пор происходят в режиме «Риган — Жора — Софья, а потом рассказываем остальным» и всё, что делают «остальные» — выполняют приказы (которые Риган всё ещё пытается выдать за поручения). Затем Кот просит рассказать меня о том, как обстоит моя жизнь, но пока я думаю, что ответить, появляются господа организаторы. Спустя несколько минут приходит Наташа. Потом ещё какие-то две девушки. Потом Бренна. Потом какой-то парень. А потом ребята говорят, что мы все собрались и можем начинать. Мы разбираем тексты. У нас пять гитар на девятерых. Мы рассаживаемся полукругом. Всё готово. Парни ударяют по струнам. Этой песни нет в запланированной программе. Я настораживаюсь, а когда понимаю, что они играют, с трудом сдерживаю смех. Когда они начинают петь, делать это становится всё труднее. Не привычно-торжественная, подобранная, очевидно, по памяти, но всё-таки узнаваемая марсельеза. В нашей ситуации гимн Великой французской революции звучит как очень удачная шутка. Кот тоже подключается, и теперь ребята поют втроём. Я слов не знаю, поэтому просто улыбаюсь, сдерживая рвущийся наружу смех. Незнакомый мне парень выкрикивает: «Эээй, да это же марсельеза!» И я наконец смеюсь. Спешно прикрываю ладонью рот, но смеяться не прекращаю. Просто делаю это очень тихо, зажав рукой рот. Планировалось начать с «чего-то не очень провокационного, чтобы поначалу не привлекать слишком много внимания», но марсельеза явно привлекает «слишком много внимания». Хотя, вообще-то, всё это мероприятие привлекает слишком много внимания, у нас ведь есть достаточно спокойные тексты, которые ни на какую революцию не намекают. Ну вот как теперь петь их, после марсельезы-то? Но парни с невозмутимым видом играют первую из запланированных песен. Первые три песни после марсельезы просто пролетают. Меня, как бы это ни было странно, беспокоит, что никто из Белого здания до сих пор на нас не обратил своего внимания. Это немного странно, ведь мы отвечаем всем требованиям заговорщиков — нас много, мы шумим и поём марсельезу. Раньше они выбегали и по менее значительному поводу. А сейчас — никого. Что-то случилось? Мы переходим к более революционным песням. Мы надрываем горло, поём все вместе и как можно громче, проигрыши играем на всех пяти гитарах, но по-прежнему никого. Теперь я вижу, что это напрягает не только меня. Но мы продолжаем петь. Наши действия со стороны могут показаться глупостью, игрой, демонстрацией нашего же «могу». Но это не так. Мы просто пытаемся привлечь внимание людей из Белого здания, напомнить им о существовании совести, взывая ко всему человеческому в них. Мы пытаемся восстановить справедливость единственным доступным нам способом. Мы не воины, мы — творцы. Так пусть наши кисточки, перья, гитары и станут оружием свободы в наших руках! Мы поём, но ничего не меняется. На нас по-прежнему никто не обращает внимания. Наши песни приобретают совсем уже провокационный характер, мы открыто поём о том, что нам не нравится: о недостатке еды, об отсутствии нормальных условий жизни, средств гигиены, медицинского обслуживания и всего того, что нам должны были предоставить согласно Всеобщей декларации о правах человека. Я в недоумении. Я не предполагала, что мы сможем исполнить и половину своих песен. Но ещё две песни — и всё. Больше у нас ничего нет. И до сих пор — ноль реакции. Что же там такое происходит, что происходящее здесь не имеет значения? Мы начинаем последнюю песню. И тут двери Белого здания открываются. Мы не подпрыгиваем, не хватаем гитары — решили, что будем сидеть и ждать, а потом попробуем просто поговорить с нашими охранниками. Но это не наши охранники. О, Господи…