Резервация

В этом парадокс утраты: разве то, что потеряно, может настолько тяготить? (с) Джоди Пиколт. Уроки милосердия А я-то думала – не уйдёт. Ходила по всему лагерю, искала его, но не нашла. С каждым шагом моя вера растворялась в густом растворе реальности, будто в серной кислоте. Но я шла, бродила по лагерю, не остановилась, даже когда поняла – его здесь нет, ушёл. Ушёл. Сказал все эти слова, поцеловал – и ушёл. От него этого следовало ожидать. Рассудком я понимаю, что он ушёл. Но я ведь ходила, искала…а теперь жду. Каждый день прихожу сюда, забираюсь на это дерево, моё дерево, с которого я наблюдаю за звёздами, и смотрю за забор. Жду. Не верю. Но жду. Человеку нужна хоть какая-нибудь цель, чтобы выжить. Или хоть какая-нибудь надежда. Я спрыгиваю с дерева. Всё равно он не вернётся. Но у меня куда меньше шансов сойти с ума, если я буду приходить сюда каждый день и ждать. Возвращаюсь в свою палатку. Прошло уже почти три месяца. За это время столько всего случилось, столько изменилось. На земле уже практически невозможно спать. Иногда я сплю на дереве, но это вряд ли многим лучше. Всё равно точно так же надеваю на себя всё, что могу найти, и всё равно точно так же мёрзну. Удивительно, что я всё ещё здорова. Многие в лагере болеют. Кому-то вроде бы удалось попасть в Белое здание. Надеюсь, что с ними всё будет в порядке. Расстёгиваю тёплую олимпийку, сворачиваю её и откладываю в сторону. Вчера шёл дождь, ночью было очень холодно, утром тоже. Но сейчас уже полдень, и стало значительно теплее. Я стягиваю с себя футболку. На спине – красно-коричневые полоски. Теперь все мои футболки такие. Но это уже не отстирывается. Раны ещё не до конца зажили, но это, наверное, оттого, что я постоянно двигаюсь. Да ещё как двигаюсь: бегаю, на деревья то и дело забираюсь, нередко падаю. Не гноятся, не воспалены, не кровоточат – уже замечательно. Если бы я не сказала Лёше, что всё прошло, сколько бы ещё у меня было времени, чтобы остановить его? Да нисколько. Я идиотка. Я отказывалась видеть очевидное, я слишком часто обманываю себя. Ещё всякой чуши ему наговорила. Ради истории! Надо же. История – продажная женщина. Её постоянно переписывают в угоду правителям. Сто лет – срок жизни истины. Потом все, кто мог быть свидетелем, умирают. И всё тут. Подцепляю рукой все свои консервные банки и одну кастрюлю, которую нужно вернуть Домовцам. Но сначала использую её. Добираюсь до реки, набираю воду в кастрюлю, добираюсь до костра, специально приспособленного под это дело, разжигаю его. Ритуал, ставший привычным за много дней. Но мне не сложно. Мне всё равно больше нечем заняться. Ночью было так холодно. Я бросаю взгляд в лес, туда, где за деревьями скрывается забор. Одна кастрюля, две, три, и так, пока вся тара, что у меня есть, не оказывается заполнена кипяченой водой. Первым делом отношу кастрюлю в Дом. Её нести не очень удобно, и именно поэтому начинаю с неё. Встречает меня Плакса. Благодарно принимает кастрюлю, улыбается. Правый уголок её губ подёргивается синхронно с мышцей на шее. Я прощаюсь. Новеньких тут нет. Не пришёл никто в Дом. Следующая остановка – Русалка. Её нет в палатке, поэтому я просто оставляю две баночки рядом с входом. Он ушёл. Чем бы я ни занималась, что бы ни делала, я не могу перестать думать об этом. Я виновата. Конечно, я виновата. Оля благодарит меня, переливая воду из баночек в свою бутылку. Она даёт мне немного грибов, и я не отказываюсь – их можно обменять на что-нибудь ещё в том же Доме. Дом уже давно стал центром обмена. Интересная, конечно, история с этими новенькими. Подозрительная. Последняя остановка – Ирена. Иногда я приношу воду ещё кому-нибудь, но вчера вечером меня попросили только эти трое и Домовцы. Девушка сидит на пледе около своей палатки. Рядом с ней – Русалка (теперь понятно, где она) и все шестеро новеньких. Если бы Ирена не знала одного из этих ребят, я относилась бы к ним с куда большим подозрением, чем сейчас. И всё же полностью развеять мои сомнения не удалось. Они появились два дня назад. Я видела это собственными глазами. Я тогда пела у костра. Мы ждали, когда же на нас побегут разъяренные толпы охранников, но этого не случилось. Вместо этого – шесть ковыляющих, склонившихся под тяжестью сумок, измотанных фигур. Две девушки, четыре парня. Шли они в нашу сторону. Когда они подошли достаточно близко, чтобы можно было разглядеть их лица, Ирена, сидевшая около меня, шумно выдохнула, наклонилась назад и упала без чувств. Чуть позже стало ясно, почему. Интересно, а если бы среди них оказался Лёша, упала бы я в обморок? Не знаю. Не уверена, что даже это могло бы настолько поразить меня. Знакомого Ирены зовут Артём. Когда он увидел её, то сначала застыл, как вкопанный, а потом бросился к ней, пытался привести в сознание. И она вернулась. И заплакала, громко и надрывно, крепко прижав к себе парня. Он подхватил её на руки, кивнул остальным пришедшим вместе с ним и ушёл. Несмотря на то, что эти люди не вызывали (и не вызывают) у меня доверия, причин идти за ними и защищать Ирену не было. Потому что её не нужно было защищать. Потому что она не была в опасности. Это было и так понятно. Причину столь эмоциональной реакции я выяснила позже: оказывается, Артём – человек из её прошлого. Это заставило меня вновь приглядеться к Ирене – что у этих двоих может быть общего? Они не ведут себя, как пара, но, мне думается, их соединяет что-то большее, чем дружба. А может, просто нечто иное? Я не знаю. Я не разбираюсь. Лёша отлично разбирался в людях. Даже не так – он отлично разбирался в их чувствах. Такое ощущение, что он передал и мне часть этой своей суперспособности. Но если и так, то часть эта крайне мала – кое-что изменилось, но мастером я не стала. И вряд ли когда-нибудь стану. Похоже, не стоило ему со мной делиться. Как бы хорошо он не понимал людей, он не понял, что в конце концов отправится за забор в одиночестве. Мне жаль. Я так виновата. Пожалуй, быстрее всего в своих собственных эмоциях я научилась распознавать чувство вины. Мы знакомы с самого детства. Как будто на грудной клетке кто-то поместил тяжёлый камень, да ещё и сел сверху. Дышать тяжело. И не знаешь, куда себя деть – от этого не уйти, не скрыться. Можно убежать. Но не так уж и надолго. Спорт вообще помогает. Бежишь, бежишь вперед – и думаешь уже не о том, как ты плохо поступил, а о том, как дожить до следующего дерева, как не упасть на следующем шагу, не задохнуться и не расцарапать нёбо высохшим языком. – Я принесла воду, – кричу я, приветственно маша рукой. Ирена жестом подзывает меня к себе. Я иду, хотя и не очень хочется. – Русалка, я оставила тебе воду у палатки. Перелей, а то ещё дождь начнется. – Попозже. – Ладно. Я хочу уйти. Отдаю Ирене воду, слушаю слова благодарности, разворачиваюсь и иду прочь. Возможно, я бы хотела, чтобы меня остановили, пригласили посидеть с ними. Но не останавливают и не приглашают. Больше никто не останавливает и не приглашает. Лёша, последний человек в этом месте, которому я действительно была нужна, ушёл. Я идиотка. Всё, всю воду я разнесла. Можно возвращаться на свой наблюдательный пункт. Шестеро человек появились в нашем лагере два дня назад. Они рассказали странную, весьма подозрительную историю. В их лагере произошёл уже третий бунт, на этот раз очень сильный и серьезный – много раненых и с десяток убитых. В конце концов охранники выбрали около сотни человек, которые, по их мнению, принимали активное участие в бунте – по крайней мере, более активное, чем остальные, и распихали их по машинам. Но так вышло, что все зачинщики остались в лагере – никто так и не признался, кто это всё начал. Все были недовольны, все были друг за друга, никто не хотел никого подставлять. Но никто и не знал, куда их повезут. И, хоть они и не говорили об этом, конечно, им было страшно. Страх в такой ситуации естественен. Новенькие сказали, что им повезло – наш лагерь куда лучше. Им тут даже три палатки на шестерых нашли. Остальным было предложено занять шатры – они так и остались стоять после концерта пустые, никем не занимаемые, кроме того шатра, в котором Ирена и Наташа властвовали безраздельно и бесспорно. По их словам, лагерь, из которого их привезли, являлся самой настоящей и самой обыкновенной тюрьмой. Их там было очень много – просто тьма тьмущая. По восемь человек в каждой камере, таких камер – два этажа. Их сильно не трогали, только запирали на ночь, а так разрешали выходить, гулять между этажами и на улицу. И всё же прогулочный двор был мал для такого числа людей. По уверениям одной из девушек – как же её звали…неважно – их там было точно больше тысячи. И они дважды весьма мирно выражали своё недовольство. А на третий раз взяли штурмом верхний этаж, где гнездилась охрана. Их было мало – стало ещё меньше, как казалось бунтующим – но у них было оружие, хорошая подготовка и – главное – они были организованы. У протестующих не было ничего, кроме числа, которое, по сути, ничего не решает – один охотник может с лёгкостью перебить стаю уток, и недовольство, неистовое в своей радости – наконец нашёлся выход наружу. Но ничего не вышло. Они ничего не добились, кроме смерти друзей и товарищей, боли и ран, которые придётся ещё долго зализывать. Часть увезли в неизвестность. Для оставшихся это послужит хорошим уроком – никто ведь не знает, что, в конце концов, сделали с этой сотней людей. Никто и не расскажет. Я уверена в этом. Вроде бы всё логично – бунт, часть людей для устрашения отправляют в неизвестность…Но есть в этой истории что-то, что меня настораживает. Только пока мне не совсем понятно, что именно. Что бы сказал на это Лёша? Теперь, когда его нет рядом, чтобы действительно сказать, мне приходится представлять, что бы он сказал. Не уверена, что у меня получается. Я его неплохо знаю, но до сих пор не поняла до конца, как он думает. Без этого сложно представлять и просчитывать, что бы именно он сказал. Но, наверное, он бы срочно созвал Совет. Пригласил бы этих ребят, чтобы всё обсудить. Но Лёши нет, и некому это сделать. Хотя, насколько мне известно, Совет с ними всё же переговорил – в лице Риган. Наташа сказала. Так или иначе, они теперь среди нас. Если для того, чтобы шпионить – пускай. Я не собираюсь обсуждать в их присутствии какую-то важную информацию, если вдруг буду такой обладать. Я им не доверяю. И причин начать доверять у меня тоже нет. Думаю, что не у меня одной. Я забираюсь на дерево, наверное, уже в тысячный раз за всё время, проведенное здесь, в резервации. И откуда взялось это слово? Оно уже давно в моей голове. Кто-то сказал, или само всплыло? Не помню. Да и какая разница? Всю свою жизнь я боялась высоты. Но, видимо, со мной что-то не так – рука об руку с этим страхом всегда шло желание забраться как можно выше. Забиралась – а потом не могла пошевелиться, скованная страхом. Да что там шевелиться! Мне казалось, что даже лёгкий ветерок способен скинуть меня в пропасть. Дышать становилось труднее. И каждый раз я пересиливала себя, чтобы долезть до верха – если лезла по скале – или слезть вниз – если лезла по дереву. Иногда не было пути ни вверх, ни вниз – только вбок. Только туда, откуда пришла. По сути, всю мою жизнь можно представить как этот путь – желание, действие, страх, преодоление. Иногда – возвращение назад, к старому, к тому, что было до действия или даже до желания. Страх высоты никуда не делся – но я научилась управлять им. Я больше не замираю, у меня не перехватывает дыхание. Я знаю – чтобы выжить, я должна постоянно держать себя в руках. И постоянно куда-то двигаться, что-то делать, иметь какую-то цель. Иначе – всё. Иначе погибну. Я снова смотрю за забор. А что мне остаётся? Сидеть здесь, в ветках дерева, с которым меня теперь так многое связывает, смотреть за забор и ждать. Потому что если я откажусь от этого, то сойду с ума, а если тоже уйду – нет почти никаких шансов найти Лёшу. Да даже выжить шансов немного. Так что вот и всё, что мне остаётся – сидеть на этом дереве, привязавшись чем-нибудь к стволу и веткам, чтобы не свалиться, неосторожно двинувшись. Пару раз такая страховка уже спасала меня. Вспоминается песня. Песня из прошлого, которую я привезла с собой из поезда – одного из тех, которые возили нас на озёра. С тех пор эта песня всегда пахла поездами, хотя она совсем не о них. Все растерял по пути сюда…* Нисколько не удивлена, что эта песня пришла мне в голову сейчас. Правильно. Надо думать о будущем. Напевая знакомые строчки, я думаю лишь об одном – надо пережить всё это. Вырасти. Выше деревьев, больше Вселенной, старше себя… Но это только на словах так легко и просто. На деле я не справляюсь с этим просто так, одномоментно. Мне нужно время. И пока оно идёт, я буду сидеть здесь и ждать. А время будет идти. Время! Рука дёргается к часам на шее. Вот теперь оно нужно мне, как никогда. Если не поставить батарейки в эти часы сейчас, потом они мне уже не пригодятся. Сейчас я нуждаюсь в этом как никогда прежде. Я подцепляю крышку отросшими ногтями. Некоторые расслоились, другие сломались, но зато все чистые – наверное, оттого, что каждый день я имею дело с водой. Нет, наверное, так я могу сломать часы. Не стоит. Кнопку найти легко. Крышка отщёлкивается, издавая характерный звук. Внутри нет никаких батареек. Всё это время часы шли, и время, кажется, правильное. Внутри нет никаких батареек. Но есть листочек, сложенный вчетверо. Я разворачиваю его, чтобы прочитать слова, написанные знакомым почерком: «Ты только держись. Мы всегда с тобой». Я прижимаю листочек к груди. Я думала, что дом далеко, за тысячи километров, но всё это время носила его на шее. Наверное, поэтому иногда мне становилось тяжело, но никогда не становилось так тяжело, что не было сил подняться. Я носила на шее свой дом. Он был со мной – всё это время. Время, дом. Всё на месте. И я на месте, хоть и разбитая. Не вдребезги – и то хорошо. Дом, что всегда был рядом, наверное, стал укрепителем, не позволившим мне окончательно разлететься на осколки. А время, наверное, послужит отличным клеем, восстановив из осколков прежнюю форму. Да, форма будет прежней. Но суть – никогда. Разбитый сосуд не сделать прежним. Трещины будут видны, даже если соединятся. Шрамы всегда остаются. Хорошо, если не кровоточат. Мне пятнадцать лет. У меня были надежды, намётки, которые мама всё же называла “планами”, на будущее. Я хотела закончить школу, получить хорошее образование, найти работу, которая, в первую очередь, придётся мне по душе. Работа должна первую очередь нравиться. Даже если она не оплачивается высоко. Это не проблема. Со временем, прилагая усилия, можно всего достичь. Главное – желание. Но вот всё это случилось, и все мои надежды разбились вдребезги. Всё, что было мне дорого, осталось в прошлом, а будущее нависает чёрными тучами неизвестности. Но я не боюсь. Что мне теперь остаётся? Только смотреть вперёд с гордо поднятой головой и делать всё, что в моих силах. Все люди, которые что-то для меня значили, ушли из моей жизни. Сами – или же по воле других людей. Перед глазами встаёт моя семья – все трое блондины, стоят вместе, стоят так, что мне невозможно к ним пристроиться, не нарушив гармонию. Они всегда хорошо смотрелись без меня – так, будто меня среди них быть и не должно. Но я отказывалась замечать это, пока меня не увезли. Я слишком часто обманываю себя, обманываю на протяжении всей своей жизни. Я называю себя реалисткой, но порой не могу принять некоторые нюансы реальности. Что поделать. Так устроен мой мозг. Мои друзья тоже остались позади – от них остались только вещи, уже не пахнущие домом, зато смердящие воспоминаниями. Воспоминаниями в основном хорошими – и оттого болезненными. Забавно, как со временем радость способна превращаться в горе. Я стараюсь не вспоминать, но получается у меня донельзя плохо. А теперь ещё и Лёша ушёл. Да и так отвратительно: кинул в меня все эти слова – о любви, о защите, о счастье, о спасении, о будущем. Обсыпал меня обещаниями. Согрел объятьями. Поцеловал – а я растерялась, не знала, что делать, и…ничего не чувствовала. Ничего не сказала, не смогла найти слов, они все разом ушли от меня. Ушёл и он. Мне здесь не место. Мне нигде никогда не было места. Где бы я ни оказалась, я была лишней. В классе, в любой компании, куда я попадала, в своей собственной семье. Не удивительно, что и здесь я чужая. Всем и каждому. И вот я одна – потерянная и уставшая. Ждущая того, что никогда не случится. Сейчас в моей жизни настал тот самый момент, когда я должна сделать выбор. Но я пока не могу. Я не хочу поддаваться мимолётному порыву – он уйдёт, а я останусь одна среди праха и пепла. И тогда уже раскаивайся, не раскаивайся – всё одно, ничего уже нельзя будет вернуть. Поэтому мне нужно хорошенько всё обдумать. * - Зимавсегда - Старше себя