Резервация

Самая большая победа — врага сделать другом. (с)Мирзакарим Норбеков. Где зимует кузькина мать, или как достать халявный миллион решений Удивительно. Вообще-то, не такая уж она и мерзкая. Никогда бы не поверила, если бы кто-нибудь сказал мне, что Бренна Илимская, моя одноклассница, может по-настоящему переживать. Но я убедилась сама: Бренна Илимская – не робот. Она тоже что-то чувствует. После ухода Лёши наши пути иногда пересекались. Мы не общались, но я и так всё понимала и чувствовала. Она переживала. Она волновалась. Она бежала от самой себя в однообразных делах. Она проходила мимо, и я чувствовала, как от неё разит болью потери. Когда она проходила мимо раньше, я не чувствовала ничего. Я всегда хорошо ловила эмоции других – и переживала их вместе с ними. В комнате были не люди, а их эмоции и чувства. А Бренны…её как будто просто не было. А теперь она была. Это сложно было не заметить. И, заметив её, я наконец заметила в ней что-то хорошее. Она умеет анализировать ситуацию. Она умеет предлагать решения. Она способна на импровизацию. Помимо этого я заметила в ней не совсем хорошие, но полезные свойства: она умеет быстро находить слабые места людей, даже если раньше не встречалась с ними (так, например, вышло с Алейной, когда мы ходили за лекарством для Витали), она может скрывать свои эмоции и переживания и она, в общем-то, может сохранить самообладание в критической ситуации. Когда я обсудила это с Мэри, она немного рассеяно кивнула и сказала, что, вообще-то, давно это всё заметила. Мне немного обидно, что она не только заметила это раньше меня, но ещё и не поделилась своими открытиями. Итак, Бренна Илимская – не робот. И, помимо этого, она – выгодный союзник. Мэри озвучила это, и для меня всё сразу стало решительно понятно. Я совершенно не виновата перед Бренной. Но, уверена, она хочет услышать извинения. Что же, возможно, я и извинюсь. Бренна была удивлена, когда я попросила её о встрече. Но она согласилась. Мы встречаемся в лесу за речкой через полчаса. Я немного волнуюсь. Бренна всегда была человеком, который, кажется, знал всё обо всём. Кроме других людей. На уроках её ответы, надо признать, были действительно блестящими. Меня это очень раздражало. Но теперь я волнуюсь по другому поводу – а что, если она уже разгадала загадку, которую я собираюсь ей предложить? Нет, исключено. Если бы она разгадала – она не стала бы… Хотя, вообще-то, Бренна именно тот человек, от которого можно ожидать чего-то такого. Она вполне могла разгадать правительственный заговор и, просто поставив для себя галочку, никому об этом не рассказать. Волнение усилилось. Нет, Бренна не может быть настолько умной. Мама часто говорила, что есть разница в том, чтобы быть умным и эрудированным. Бренна определённо была эрудированной, но была ли она умной? И если не была, то не стала ли? Хотя, вообще-то, даже если она стала умнее, она всё равно не научилась любить. Если бы я любила Лёшу и была бы на её месте, я бы ни за что его не оставила. Я бы ушла за ним или же убедила остаться в лагере. Бренна не сделала ни того, ни другого. А просто не знать она не могла. Так что она просто его не любила. И никакое раскаяние, никакое чувство вины это не отменят. Настоящая любовь не рождается из раскаяния – это будет больная любовь, любовь-калека, которая только и может, что мучить человека. Коля говорил, что Лёша звал его с собой. Но он остался ради Дарлин. Потому что он её любит. Бренна же либо эгоистка до мозга костей, либо никогда не любила Лёшу. Третьего не дано. Хотя даже в первом я сомневаюсь. Настоящая любовь способна победить любой эгоизм. Я надеваю фиолетовые штаны, покрытые тёмными, будто мокрыми и невысыхающими, пятнами. У меня так и не получилось их отстирать. Мне было очень обидно, но сейчас я не чувствую ничего, кроме небольшой неуверенности. Во всяком случае, одежда Бренны явно в более плохом состоянии, чем моя, и замечаний со стороны Илимской ждать не приходится. Рубашка мне велика, как и все бюстгальтеры. Заплетаю две французские косички. Теперь я не делаю сложных причёсок, и не расчесываю волосы без сильной на то необходимости – раньше крепкие и здоровые, теперь они истончились и поблекли. И теперь я снимаю по огромному клоку волос с расчёски каждый раз. Как только причёска готова, я покидаю палатку. Времени, кажется, у меня немного. Мир движется слишком быстро, и ждать он меня не собирается. С собой я взяла ключи, которые я взяла в Белом здании. Если Бренна будет сомневаться, я могу показать ей их. Я снова и снова удивляюсь тому, насколько сильно поменялось моё отношение к Бренне – ещё месяц назад её мнение считалось не важным, и сам факт её существования крайне меня раздражал, а теперь я хочу сделать её своим главным советником. Да, теперь я не просто верю, что делаю что-то важное. Теперь я уверена в этом, потому что наконец осознала, что именно я делаю. Если я узнаю, что на самом деле происходит за забором, мы сможем как-то на это повлиять. Об этом узнает Совет. И они придумают, что с этим сделать. И я уверена, что тогда мы выберемся отсюда. Когда я добираюсь до места (переходить реку просто для встречи весьма нерационально, но мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подслушал наш разговор или как-нибудь нам помешал; к тому же, когда я назвала место просто по привычке, Бренна и слова против не сказала, а отказываться при ней от самостоятельно же выбранного места – просто бред какой-то), Бренны там ещё нет. Опаздывает или я пришла рано? Впрочем, ни у меня, ни у Бренны нет часов, по которым можно было бы отслеживать время – на весь лагерь осталось штук сорок часов, да и то все наручные, да и то бесполезные – если большинство не знает, сколько сейчас времени, то точное время никому и не нужно. Время идёт, а Бренны всё нет. Может, она не придёт? Может, она передумала? Может, Мэри просто показалось, что Илимской можно доверять, что она ответственная? Или, может, она готовит какой-нибудь план, и мне тоже лучше подготовиться к разного рода неожиданностям? Или, быть может… Бренна выходит из-за деревьев. Объемная серая (или когда-то белая) рубашка и теперь уже большие серые штаны. Конечно, она выбрала серый, она просто не могла выбрать другой цвет. Ещё один плюсик к тому, что она отлично подмечает слабые места людей. Ненавижу серый. Волосы Илимской торчат из небрежно заплетенной косы. Ну, обожгла ты свои волосы, молодец. Могла бы уже и подстричься. – Чего кривишься, Милана? Есть одна у Бренны интересная особенность – она всегда называла мальчиков из нашего класса только по фамилиям, а девочек – только по именам. «Чего кривишься, Алексеева» звучало бы гораздо лучше. – Ты хотела поговорить, – продолжает Бренна, – Давай, говори. Эээм…ну… – Подожди секунду, я не знаю, как лучше сказать… Эм, ну… В общем… – Замуж я за тебя не выйду. – Что?! От удивления я давлюсь воздухом. – Да шутка это была, шутка, – удивительно неподходящим для шутки и её объяснения тоном говорит Илимская, – «Не знаю, как лучше сказать» и набор бессмысленных слов – разве не так выглядят люди, которые волнуются? – тон абсолютно отстранённый, как если бы мы говорили о математике, а не о человеческих чувствах; возмущение поднимается во мне – может, мы с Мэри поторопились с выводами? – А ты ещё сидишь, а я при этом стою – чем не ситуация, которая так напоминает классическое предложение руки и сердца? – Ты разбиваешь предложения руки и сердца на категории?! Бренна слегка откидывает голову назад, прикрывает глаза и усмехается. Издает короткий звук, похожий на смех, и, в конце концов, кивает: – Если бы я когда-нибудь об этом задумывалась, может быть, и делила бы. – Но ты сказала “классическое”, а это уже – категория. – Так ты об этом хотела поговорить? Если да – я ухожу, – Илимская смотрит на меня, скрестив руки на груди. Нет, как бы мне не хотелось, теперь я больше не могу сказать, что её здесь нет. – Ладно, ладно. Бренна вопросительно приподнимает брови. – У меня есть одно предложение для тебя. Нет, я не прошу тебя…ну, выйти за меня…В общем, не об этом вообще. Короче, мне кажется, что…ну, эм… – Если убрать из только что сказанного тобой все вводные слова, останется только пара слов. Говори по существу. – Да почему ты меня поддеваешь? Зачем ты это делаешь? Неужели у тебя есть причины относиться ко мне плохо? – от негодования всё во мне кипит, и я краснею. – Действительно, – пренебрежительно хмыкает Бренна. Я вскакиваю на ноги, и теперь замечаю, что она стала значительно выше меня. Даже теперь она смотрит на меня сверху вниз. Не позволю. Да кто она такая? – Я пришла сюда сделать тебе деловое предложение. Я пришла, чтобы пригласить тебя поучаствовать в возможно единственном важном за всю твою жалкую жизнь деле, которое может спасти всех нас! Я пришла, чтобы спросить, не хочешь ли ты поучаствовать в расследовании происходящего за забором! А ты ведешь себя, как… – Вот видишь, ты вполне можешь обойтись без вводных слов. Лицо Бренны в паре сантиметров от моего, и я отлично вижу её кривую ухмылку. Мало-помалу эмоции уходят. Я сажусь обратно на камень. Мне ясно, зачем она это сделала. Она разозлила меня, потому что знала, что так будет. Мне бы не хотелось признавать за ней эту способность, но… если ты делаешь в своей жизни что-то по-настоящему важное, иногда нужно делать то, что нужно делать, а не то, что хочется. И, хотя мне не хочется, это нужно сделать. – Бренна, послушай… Извини меня, если ты всё ещё на меня обижаешься. Бренна смотрит на меня, и от её взгляда, характер которого я определить не могу, мне становится не по себе. – Хорошо. Я вздыхаю с облегчением. Нет, я не чувствовала себя виноватой. Но мне определенно стало…легче… – Значит, друзья? – Нет, не друзья, – отвечает Бренна. Теперь я совсем ничего не понимаю. – Тогда что всё это значит? – Это значит, что извинения приняты, но друзьями нас это не делает. Ты сама сказала, что пришла ко мне деловым предложением – если меня заинтересует то, что скажешь ты, мы станем партнерами. Но друзьями? Рано загадывать, и всё же я сомневаюсь. Ладно, я подумаю о том, что сказала Бренна, позже. Не сейчас. Сейчас она настроена слушать, так что самое время рассказать ей о том, что я придумала. – Ладно. В общем, если ты согласишься работать, – я делаю ударение на это слово в связи с предыдущими словами Илимской, – мы будем пытаться узнать, что же происходит в стране, в мире. За забором. У меня есть ключи от некоторых дверей в Белом здании, – я достаю связку из кармана и показываю её Бренне; не знаю, как так вышло, я же хотела показать ключи только если она усомнится в их существовании, – Правда, я не знаю, от каких. Знаю только, что один – от лазарета, копия того ключа, которым мы открывали лазарет, когда ходили за лекарством для Витали, – перевожу дыхание, – Ещё я кое-что знаю о расположении камер, потому что моя тётя Оля дала мне план. Оля – моя тётя, она врач, она ехала с группой врачей мимо нашей Резервации, и они остановились здесь на пару дней. И ещё… Я резко замолкаю, наткнувшись на выражение лица Бренны. Она усмехается. – А ты не думала, что я могу отказаться? Или ты первому встречному-поперечному готова раскрыть сразу все карты? В таком случае я хочу сыграть с тобой в покер, потому что уверена, что не проиграю. – Ты просто не можешь отказаться! От по-настоящему важных, – я срываюсь на крик; отчаяние, удивление, злость и ярость кипят во мне, смешиваются, и выливаются наружу вместе со словами, – дел не отказываются! – Да неужели? Она говорит это таким тоном, что я готова развернуться и уйти. Существо передо мной – не человек. Это что-то…что-то другое, циничное и отвратительное, совершенно чуждое мне. Существо, не способное на Подвиг, существо лживое и эгоистичное… – Ты слишком ослеплена своими эмоциями, – произносит Существо, делая шаг назад, – И ты им слишком доверяешь. В порыве ты назначаешь мне встречу, в порыве извиняешься, в порыве рассказываешь мне абсолютно всё. И в то же время это не делает тебя непредсказуемой. Наверное, ты сейчас хочешь плюнуть в меня и убежать, – у меня перехватывает дыхание; Существо смеется, – Ну вот, видишь. Возможно, ты думаешь, что хорошо разбираешься в людях. Возможно, так оно и есть. И всё же есть люди, которые ведут себя непредсказуемо. Либо ты просто не делаешь прогнозов. И это приводит к замешательству. Нравится? Не думаю. Я не чувствую, что знаю ответ. Я просто…не думала об этом. С такой позиции. – Выдохни, – Существо начинает приобретать человеческие очертания, – И услышь одну очень важную вещь. Никто тебе не союзник, и никому нельзя доверять, кроме тебя самого. – Неправда! – в отчаянном порыве кричу я, – Любовь – есть! Повисает пауза. Но лишь на секунду. – Я не об этом. Возможно, формулировка звучит слишком жестко. Если тебе так легче, забудь про «никто тебе не союзник». Я верю в дружбу. По крайней мере, в неё я верю. Но всегда есть двери, в которые можно пройти только одному. Союз – хрупкая субстанция. Называй людей союзниками, сколько влезет, возможно, они действительно будут считать тебя своими союзниками. Но быть ими?.. А может, я слишком искаженно понимаю смысл этого слово или слишком много ожидаю от него. В конце концов, это просто слово – ещё одна условность, придуманная человеком… Впрочем, кажется, мы не об этом. Бренна молчит. Не думаю, что она ждёт от меня каких-то слов. Я бы сказала, но…не сейчас. Я впервые в жизни по-настоящему слушаю её, а то, что она говорит – совсем не то, что я ожидала от неё услышать. – Ты можешь забыть о «никто тебе не союзник», если ты пока или совсем не способна это принять. Но ты никогда не должна забывать о том, что кроме себя доверять никому нельзя. Даже если очень хочется. Даже если очень-очень хочется. Даже если веришь, что этот человек – твой союзник. Не верь. Не доверяй. Проверяй, проверяй и ещё раз проверяй. Делись информацией – той, которой нужно, но не доверяй и не выкладывай всё сразу. Я не стану вылавливать из речки твой труп. А если речь идёт действительно о по-настоящему важном деле – не сомневайся, ты там окажешься, если не проявишь осторожность. Даже со мной. Я не стану даже просить тебя не доверять другим людям вовсе – пожалуйста, доверяй им, доверяй своим друзьям, потому что полностью потерять доверие к миру – не самое приятное, что может с тобой случиться, но только так, чтобы это касалось только тебя и их. Никогда не доверяй другим, если речь о по-настоящему важном деле. Иначе однажды твой труп окажется в речке. От слов Бренны мне становится не по себе. Ещё хуже – от её взгляда. От тяжелого, уставшего и пугающего темнотой в своей глубине взгляда… Пятнадцатилетние девочки не должны так смотреть. Особенно – на других пятнадцатилетних девочек. Теперь у меня совершенно нет слов. Я лишь надеюсь, что Бренна продолжит. И она продолжает. – Но я не верю в твоё здравомыслие, Милана. Я не верю, что ты способна быть осторожной, способна держать язык за зубами, способна отличить личное от тебе не принадлежащего. Особенно когда рядом Мэри. И потому я с большей вероятностью откажусь, чем приму твоё предложение. И даже если так, надеюсь, наш сегодняшний разговор пойдёт тебе на пользу. Хотя у меня всё же есть ощущение, что всё это время я кричала в пустоту. Жаль, если так. От неё не веет сожалением. В её глазах – холодное спокойствие. И всё та же неизмеримая усталость. – Есть ли у тебя конкретная цель, Милана? Есть ли у тебя цель вообще? Я открываю рот, чтобы ответить… – Подумай минутку перед тем, как ответить. Мне не нужны пространные высказывания вроде «хочу узнать, что происходит за забором». Я это уже слышала, и это меня не убедило. Не убедит меня, даже если ты добавишь, что я никак не могу отказаться от «возможно, единственного по-настоящему важного дела в моей жалкой жизни». Потому что я точно знаю, что это дело – не единственное. Возможно, оно вообще не моё. Возможно, оно – твоё. Поэтому постой и подумай, Милана. Постой и подумай, – Бренна вздыхает так, будто она живёт на этой планете уже тысячу лет, и все эти годы ей приходилось держать небо на своих плечах. Я думаю, думаю, и среди роящихся в голове мыслей цепляюсь за одну. И как только я осознаю, что это за мысль, всё становится предельно ясно. Дело не в том, что мне любопытно. Это не было бы по-настоящему важным делом. Я хочу узнать, что с моей семьей – я больше всего на свете хочу это узнать, – но это тоже, как оказалось, не главная моя цель. Главная моя цель… – Узнать, почему мы здесь, – говорю я, и вздыхаю, чтобы повторить, уже громче и увереннее: – Понять причины. Я не спрашиваю Бренну, со мной она или нет. Это подразумевается само собой. – Понять… почему… – Бренна недолго молчит после этих слов, – Если бы ты этого не сказала, я бы ни за что не согласилась. Теперь же… Я не буду просить от тебя клятв – я не верю, что твои слова чего-то стоят, потому что я не доверяю тебе. Я даже не знаю тебя как надёжного человека. Но я допущу на секундочку, что ты способна проявить осторожность. – Я клянусь, что не стану выдавать кому-либо ещё информацию о нашем деле, – слова слетают с языка сами собой, не встречая ни малейшего внутреннего сопротивления. Бренна кривится. – Возможно, кое-чем поделиться всё-таки придётся. Но будет лучше, если ты проконсультируешься перед этим со мной, хотя я всё же сомневаюсь, что ты когда-нибудь действительно это сделаешь. Может, и хорошо. В таком случае ты не сможешь переложить ответственность за свою глупость на меня, даже если очень захочется. – Ты всегда говоришь то, что думаешь? – она действительно довольно прямолинейна, и это несколько…неприятно. – Я говорю лишь то, что тебе допустимо услышать. И, предвкушая твой следующий вопрос, я не лгу. По крайней мере, без необходимости. Я вздыхаю. Что же ты такое, Бренна Илимская? Я смотрю на неё, и металлические часы на её шее отражают лучи заходящего солнца прямо мне в глаза.