Резервация

Музыка — прекрасный способ стирания мыслей, плохих и не очень, самый лучший и самый давний. (с) Мариам Петросян. Дом, в котором... Если мы знаем, что есть люди, готовые вступиться за нас, нам становится легче. Если мы знаем, что эти люди спасут нас, мы чувствуем больше жизни, чем если бы просто жили. (с) Кохэй Кадоно. Бугипоп И об этом ты тоже спой… (с) The Dartz – Золотые сны В последнее время я всё чаще пою. Порвав с Димой, временно уйдя в чужую палатку, полностью потерявшись, я внезапно поняла, что не могу больше написать ни строчки. Всё кончилось. Со слезами на глазах – не по Диме я плакала, а по словам, что покинули меня в самые трудные минуты – я заснула. А проснулась – и сразу схватилась за блокнот и гитару. И с тех пор я очень много пою. Мне не больно – нет никакой боли в том, чтобы прощаться с тем, кто тебе не нужен. Насколько всё стало проще, стоило мне только принять, что Дима не нужен мне. Наверное, мои отношения с Димой – это тот самый “первый блин”, который всегда “комом”. И надо отдать ему должное, он поступил правильно, даже не пытаясь вернуть меня. Даже не ища разговора. Мне это было не нужно. Возможно, ему тоже. Забавно: мне не было больно, но мне всё равно нужна была помощь. Так странно чувствовать себя под чьей-то защитой. Ещё страннее – под защитой Тёмы. Словно…ничего не изменилось. Словно я там, дома, и я сплю, не в силах проснуться, а мозг возвращает мне такие простые и привычные вещи, вроде Тёминой защиты, то ли чтобы не дать мне проснуться, решив, что всё слишком неправдоподобно, то ли чтобы не дать мне окончательно сойти с ума. Занятия моего кружка превратились в посиделки у костра. Мы собираемся, разжигаем костёр и просто поём под гитару. Никто нас не беспокоит. Мы не заговорщики. Тёма сказал, что ему нравится Русалка. Русалка сказала, что начистит Диме морду. Возможно, она бы и впрямь это сделала, если бы я не сказала, что это только сильнее меня расстроит – будто мы признали его победу и теперь мстим. На самом деле это не было никаким соревнованием. Это вообще ничем не было. Только пускаться в объяснения – себе дороже. Не поймут ещё. Лучше промолчать… Или спеть. Да, петь определенно лучше. Слова сами появляются – и никуда не уходят. А я, благодаря тому, что Русалка и Тёма поддерживают меня, парю по воздуху. Так легко, свободно и спокойно мне ещё никогда не было. Всё словно встало на свои места. Нет никаких страхов, сомнений, хотя я и знаю, что это время пройдёт. Но пока… я просто пою и знаю, почему и зачем я пою. Потому что в этом моя суть – в словах и в музыке. В песнях. Все мои дни заняты только словами и песнями. Благодаря Тёме и Русалке я могу себе это позволить. Они приносят мне еду, даже мясо (ловушки работают, я знаю, что они работают, я-то точно знаю), рассказывают о том, что происходит, сообщают, когда наш кружок снова хочет собраться. Бренна приносит мне кипяченую воду. Отлично. Я живу вместе с Русалкой. Мне кажется, для неё это немного затруднительно – всё-таки, я отхватила себе половину её жилплощади. Но она не имеет ничего против. Просто осваивается. И я осваиваюсь. Я могла бы, конечно, жить с Тёмой – мы и раньше жили вместе, но, мне кажется, лучше пусть я буду жить с Русалкой. Иногда она не ночует в палатке, и мне больше всего хотелось бы, чтобы она ночевала у Тёмы. Я буду рада, если они будут счастливы друг с другом. Мне бы сейчас книгу, хотя бы одну, хотя бы какую-нибудь… Пожалуй, даже на бульварный роман согласна. Просто соскучилась по чтению. По ощущению книги в руке. Чтение творчества моих друзей – хорошо, конечно, но всё равно не то. Это тетради и почерк, который приходится разбирать. Как же я соскучилась по печатному тексту! Как быстро мы понимаем настоящую цену вещи, которую потеряли! Сама, кроме песен, не пишу ничего. И это как будто…абсолютно нормально. Потому что – моё. Потому что душа моя наконец нашла свой истинный путь, своё истинное предназначение – музыка. И когда я пишу песни, внутренняя потребность писать очень быстро восполняется. А потом я останавливаюсь, и понимаю – всё. Не надо больше. По крайней мере, сейчас. Я так давно не видела автомобилей, автобусов, поездов, трамваев, самолётов, вертолётов – словом, всей той техники, что была так привычна для меня. Наверное, если бы не Тёма, живое напоминание о прошлом, я бы вообще не поверила, что всё ещё нахожусь в том же самом мире, откуда меня забрали в мае. Иногда я пересматриваю фотографии, которые дал мне Дима. Большинство из них не вызывают во мне каких-либо эмоций. Даже наше совместное селфи. Даже несмотря на то, что Дима на этой фотографии без футболки. Какая разница? Теперь-то уж точно никакой. Бренна снова приходит ко мне, чтобы учиться играть на гитаре. Она делает успехи, и я не могу не быть этому рада. Теперь я каждую ночь сплю на сумке с шёлковым кимоно внутри. Потому что если голова будет на земле, шансы застудить её выше, а получить воспаление мозга – не то, чего бы мне хотелось. Моё прошлое, будущее и настоящее словно сплелись в одно и сконцентрировались в одной точке – точке “сейчас”. Никогда прежде во мне не было столько времени, никогда прежде я не была настолько им наполнена и, наверное, никогда уже не буду. Но сейчас… сейчас мне просто очевидны последствия и предпосылки всех событий, чьи детали мне известны. У меня даже появились довольно адекватные гипотезы, объясняющие новые законы. Законы, из-за которых мы оказались здесь. Но я знаю, что все мои гипотезы неверны. Потому что каждый раз, когда я действительно подхожу к решению, что-то останавливает меня. Наверное, я не хочу знать правду, потому что она может оказаться слишком жестокой. Кажется, что Соня Иванец заново учиться говорить. Она разговаривает словами и предложениями, какими говорят маленькие дети, которые только осваивают язык: «Я хочу пить», «Принеси мне то-то», «Мясо». Она не говорит “спасибо”, но каждый раз, когда по всем нормам это слово должно прозвучать, она чуть открывает рот, шумно выдыхает, и её глаза наполняются влагой. Потом она закрывает рот и возвращается к своим делам. Всё, что она говорит, она говорит тоном абсолютно безучастным, опять же чем-то напоминающим то, как говорят маленькие дети. Без собственного отношения к произнесенным словам. Я думаю, однажды она придёт в норму. Она уже нашла своё лекарство – берет палочку, ножик и вырезает на дереве разные узоры. Из палочек потолще – фигурки. Пока что неумелые, угловатые, но…белка похожа на белку. Каждый вечер я завариваю чай из иголок и разливаю его всем желающим. А желающих – много. Я бы хотела делать это в кимоно, но по вечерам теперь настолько холодно, что кимоно не наденешь. Патрули прекратились. Сначала я думала, что все они уехали, бросив нас здесь окончательно. Но это не так. Иногда в окнах Белого здания можно различить одну-две фигуры. Обычно они не двигаются, а только стоят и смотрят на тебя из окна. Иногда они выходят из здания, но не отходят от дверей. По двое. По трое. По одному. Неужели они…боятся нас? Двоюродный брат Димы, Коля, наконец съехался с милой девочкой Дарлин. Вообще, многим не хватает тепла. И сражаться с холодной, тёмной и полной опасностей ночью гораздо страшнее в одиночку… Тёма иногда приносит мне цветы. Вернее, чабрец. Он растёт на другом берегу реки – здесь, наверное, тоже рос, так всё затоптали… Я давно не переходила реку. Смысла нет. А просто так, из развлечения делать это – холодно. Русалка иногда приносит мне камни. Она довольно часто гуляет у реки, слушает её шум и смотрит в воду, думая о чём-то своём. Иногда она замечает красивые камни, до которых можно дотянуться при желании. Иногда их бывает достать чуть труднее – в воду приходится опускать не только руку. И ещё она иногда показывает их мне. Совет всё ещё собирается, но я не представляю, чем они занимаются. Их осталось всего семеро – все три основателя Совета, Кот, Мэри, девушка-представитель Ориджиналов и один парень от анимешников. И, конечно, мы все потихоньку умираем. Еды нет. Десять зайцев – слишком мало, чтобы накормить пятьсот человек. А теперь этих зайцев ещё меньше – конечно, ведь мы живём за забором, и появиться им неоткуда. Скоро и этот ресурс будет исчерпан. Грибы ещё какое-то время будут, но ягод уже нет. Нам вновь начали выдавать еду в Белом здании, но это был просто хлеб. И его было слишком мало. Удивительно, что среди нас до сих пор не было живых скелетов. Я знаю, что кто-то из ребят варит шишки. Это ужасно невкусно – ещё Дима приносил мне попробовать. Но надо же как-то жить. Я съела всё, что Дима мне принёс. Я вообще ем всё, что можно считать съедобным. Как и мы все. Риган сказала, что Ушедшие просили у нас еды. Совет отдал им трёх зайцев в тот день. Мне кажется, что сегодня – первое сентября. Хотя, возможно, это не так. Я потеряла счёт времени. Нужно будет потом спросить у кого-нибудь – возможно, кто-то всё ещё следит за количеством проведенных здесь дней. Выскребает на каком-нибудь дереве палочки и зачеркивает их. Если сегодня первое сентября, то, в таком случае, те из нас, что остались дома, пошли в школу. Или не пошли? Что вообще случилось с теми, кто остался дома? Глупо думать, что что-то происходит только с нами. Я не знаю, что может происходить дома. Я слишком мало знаю, чтобы строить правдоподобные теории. И я слишком слаба, чтобы добиваться правды. Сегодня мне предстоит одно большое дело. Правда, не совсем понятно, почему позвали меня. Наверное, набирают толпу из всех-всех-всех, а я и спеть что-нибудь могу, и громко покричать, и явить собой живой пример последствий недоедания. Честно говоря, я не думаю, что будет хорошо, если нас будет много. Прошлый опыт научил патрульных: много людей – восстание. Теперь сложно будет объяснить, что мы просто хотим попросить помощи. Они же тоже люди. Они же должны понимать. На нашей защите – Всеобщая декларация о правах человека. Но всё ли ещё она на нашей защите? Есть миллион причин, по которым мы могли оказаться здесь, а у меня слишком мало данных, чтобы строить правдоподобные теории. К тому же, девочка из Домовцев тяжело болеет уже около четырёх дней. Ей нужно тепло, нормальное питание и лекарства, а всё это может обеспечить только Белое здание. Кот очень беспокоится за неё. По нему видно, что это беспокойство искреннее, что он действительно боится за неё. Риган решила, что нужно сообщить о сегодняшних переговорах Ушедшим. Узнав, они сами попросили дать им возможность послать кого-нибудь вместе с нами. Насколько мне известно, с нами пойдёт парень по имени Игорь. И никто, естественно, не знает, кто он такой. Ушедшим удалось сохранить свою изоляцию на достаточном уровне, чтобы про них никто ничего не знал. Им удавалось жить автономно до известной степени, но всё-таки Совет нередко помогал им. Интересно, помнят ли они об этом? Да, наверное, помнят. А благодарны ли? Что-то мне подсказывает, что быть благодарными им мешает или стыд, или собственная гордость, которая переросла в гордыню, или неумение признавать ошибки. А может быть, и всё вместе. Риган, я думаю, около двадцати лет. Если называть более точное число – я думаю, что ей двадцать два – двадцать три, где-то так. Но этого не скажешь ни по поступкам, ни по глазам, ни по словам, которые она теперь говорит. Она стала опытнее. Взрослее. Умнее. Она даже рассказала всем, как её зовут – видимо, потому, что уже не видела в этом хоть сколько-нибудь важной проблемы. – Многие из вас, – сказала Риган, смотря на людей, которые она позвала, чтобы организовать делегацию в Белое здание, – Если не все, задавались вопросом – почему же всё-таки Риган? Многие даже задавали его мне. На самом деле, всё довольно просто. Родители дали мне весьма нелепое имя, хотя и понятно, почему – меня назвали в честь прабабушки, немки, которая и переехала в Россию. Моё настоящее имя – Генриетта. Риган – просто благозвучная анаграмма того, что останется, если вычеркнуть из этого имени повторяющиеся буквы. Теперь вы знаете, почему Риган. Изменило ли это что-нибудь? Вопрос, скорее, был не об этом. И вся история была рассказана не просто так. Я думаю, Риган хотела донести до нас, что нам не стоит снова и снова пытаться выяснить незначительную мелочь, если она прогнозируемо ни на что не влияет. Любопытство – это хорошо, но можно упустить действительно важные вещи, истратив своё внимание на просто любопытные. Да, мне было любопытно узнать, почему именно Риган. Но на деле эта информация оказалась бесполезной. И не только для меня. Никто и не думал называть её Генриеттой. Но, если я правильно понимаю её мысль, мы все что-то упустили. Возможно, мы попросту упустили время. Это тоже важный урок. Жора Саланов перестал называть себя «Джо Селмор», и теперь он просто Игорь. Вообще, я думала, что его зовут Георгий, а оказалось – Игорь… А вот Софья Харатьян, кажется, и вовсе не изменилась. А если и изменилась – это неуловимо для меня. Наверное, уже пора выходить. Я не беру с собой гитару. Если нужно будет петь – я спою и так. Зато без гитары – безопаснее. Для меня и для неё. Тёма и Наташа тоже идут. Без них бы я вообще вряд ли могла бы ходить. Без них бы я, возможно, к этому моменту уже и вовсе бы не дышала. Я не сломлена, нет, потому что расставание с Димой не было болезненным, а восстание было достаточно давно, чтобы с уверенностью заявить, что тогда оно меня не сломало. Возможно, что-то всё же сломалось во мне – но если это и так, то это только к лучшему. Я наконец нашла себя, своё место, свои слова и свою музыку. Возможно, во мне сломался барьер, отгораживающий резервуар Осознания от моего Предназначения. Тогда это, конечно, к лучшему. Я иду сразу к Белому зданию. Там уже собралась небольшая кучка людей. Риган решила, что если мы будем собираться понемногу, постепенно, то будем меньше похожи на бунтовщиков, чем если мы соберемся заранее и двинемся к Белому зданию массой. Резонно. Логично. Я полностью согласна с таким подходом. От Белого здания пока никакой реакции. Готовятся? Я замечаю Софью Харатьян. Очень близко к ней стоит Кот, они что-то обсуждают шёпотом. Мне незачем к ним подходить, и я оглядываюсь в поисках Наташи или Тёмы. Вместо них замечаю Диму. Всё же есть разница между тем, чтобы просыпаться в чьих-то объятьях, и тем, чтобы просыпаться, не ощущая вокруг себя ничего, кроме холода. Впрочем, это, наверное, единственное, чего мне по-настоящему не хватает. И это, конечно, можно пережить. Затем я замечаю Бренну. Она стоит рядом с Мэри, Виталей и Миланой. Эти четверо тоже что-то обсуждают. Брови Бренны сдвинуты, и, мне кажется, у неё уже начинают появляться первые морщины над переносицей. Наверное, она всегда много хмурилась. Мимика Витали немногим отличается, чего нельзя сказать о двух других девушках. Правда, если Мэри в основном использует жестикуляцию, чтобы подчеркнуть свои мысли, Милана использует только мышцы лица. Интересное наблюдение. Наверное, из всей этой компании именно у Миланы морщинки на лбу появятся в первую очередь. Ни Наташи, ни Тёмы не видно. Тогда я иду к Риган, которая разговаривает с Игорем и двумя неизвестными мне парнями. Я не успеваю пробраться к ним, когда Риган забирается к Игорю на плечо, складывает руки рупором и кричит: – Народ, организуйте тишину. Я думаю, общий гомон только помешает. Шум потихоньку стихает. Игорь и Риган разворачиваются в сторону Белого здания, и девушка продолжает: – Мы обращаемся к вам, люди в Белом здании. Кем бы вы ни были, вы всё ещё люди. И мы тоже – люди. Согласно Всеобщей декларации о правах человека вы обязаны были: предоставить нам право на суд – согласно десятой статье; на свободу убеждений – согласно восемнадцатой; на мирные собрания – согласно… – Риган замолчала, Игорь подсказал, и она продолжила: – …двадцатой статье; и – самое главное – на такой жизненный уровень, который необходим для поддержания нашего здоровья и благосостояния. И все эти пункты были нарушены. Мы не знаем, что случилось, но, хоть в наших странах и были введены новые законы, Организация Объединенных Наций не могла отменить Всеобщую декларацию о правах человека. Я в это не верю. Мы в это не верим. И всё вы нарушаете Декларацию, которая сделала мир таким, каким он был после Второй мировой войны и до недавнего времени. Впрочем, армия, государство – это всё система. Возможно, вы просто выполняете приказ. Но это не отменяет вашей вины. Вы не делаете ничего, чтобы относиться к нам как к людям. Вы отрицаете наше право быть людьми. А мы – ваше право ими называться. Вы помогали нам и с менее необходимыми вещами – например, когда мы готовились к концерту. Тогда не было приказа помогать нам. Так почему же сейчас, когда всё гораздо серьезнее, когда среди нас голодные дети, вы просто следуете приказу? Вы скажете: «Мы помогали вам до бунта». Но бунт был, надо заметить, один. Потому что у нас был Совет. Нам удавалось сдерживать всё волнения, о которых мы узнавали. Если бы мы не нарушили ваш приказ о запрете любых собраний, который вы ввели после бунта – этих бунтов было бы куда больше. И было бы куда больше смертей. В нашем лагере ни один человек не умер от голода, холода, болезни, в результате несчастного случая или в ходе драки с кем-нибудь. И мы этим гордимся. И это – заслуга Совета. Единственный раз, когда люди погибли – это во время бунта. Бессмысленного бунта, – Риган делает небольшую паузу, – Я – одна из основателей Совета. И я не готова смотреть, как люди, которых я поклялась защищать и поддерживать, находятся на грани жизни и смерти. Нам нужно лечение, тепло и еда. Ни о чём другом мы не просим. Лишь отношения к нам, как к людям. Это будет справедливо. И, если такого цена справедливости, я готова её заплатить, – Риган раскидывает руки, и теперь ей приходится кричать громче, потому что рупора из ладоней больше нет, – Я не боюсь смерти, если она поможет восстановить справедливость. Я никогда не откажусь от слов, сказанных мной сегодня. Потому что я – человек. И лучше умереть, чем перестать им быть. Какое-то время мне кажется, что даже птицы не смеют нарушить тревожную тишину. Белое здание молчит. Мы молчим. А потом Игорь кричит: «И я тоже человек!» И я тоже кричу. И мы все кричим, надеясь донести до людей в Белом здании, до людей во всём мире, до самой Вселенной и Времени: «Мы – люди!» Окно на втором этаже резко распахивается. Раздаётся хлопок. Первая булка хлеба падает на землю.