Резервация

Свет в конце туннеля - это всего лишь огни приближающегося поезда. Я и мои сумки расположились на лавочке перед пятым вагоном. Когда мне сообщили, что до места назначения мы будем добираться на поезде, я обрадовалась. Терпеть не могу самолёты. А если быть действительно честной, то я их попросту боюсь. Да и как-то скучно там. Не то, что поезда. Многие очень зря считают поезда пережитком прошлого. Да, это история, но это и современная история в том числе. Железнодорожная область развивается. И поезда намного безопаснее, чем самолёты. Настораживает одно. Поезд – это не машина и не автобус. Поезд – это транспорт, рассчитанный на большие расстояния. Куда мы едем? Никто не ответил мне на этот вопрос. Смотрю на маленькую бумажку, которую мне выдали, переворачивая большим пальцем в ладони левой руки часы. Имя, фамилия, отчество. И некий “регистрационный номер” - 264. Всё это написано аккуратным красивым почерком. Сразу вспоминаю свой. Да, мой почерк могли разобрать разве что опытные аптекари, или, если, конечно, повезет – я сама. Рядом сидит девочка и болтает ногами. Её голова опущена, и она никак не может видеть, что я её рассматриваю. Светлые недлинные волосы, заплетённые в небрежную косичку и сброшенные за спину. На ней красное платье – абсолютно бесформенное, занимающее места на лавочке больше, чем я и мои сумки. Она выглядит так, будто вот-вот готова расплакаться. Её можно понять. Никому не хотелось покидать свой дом. Я тоже очень расстроена. Хотя, вероятно, по мне этого не видно: сижу и пялюсь то на свою соседку, то на вагоны – и всё это с абсолютно безразличным выражением лица. Мои слёзы давно закончились. Я с умом использовала три дня – в том числе и для того, чтобы проплакаться. Чтобы избавиться от всех слёз, чтобы не плакать на людях, чтобы не выглядеть жалкой. Я подмечаю в лице девочки голубые глаза и длинные, но бесцветные, и потому практически незаметные ресницы, замечаю небольшую ямочку на подбородке, пересчитываю её сумки – пять штук, и наконец отворачиваюсь. Надеюсь, она не заметила, что я так пристально её разглядывала. Появляются люди в форме патрульных. В руках у некоторых громкоговорители. Всего людей с громкоговорителями – десять человек. Семеро из них – мужчины, другие трое – женщины. Затем замечаю ещё одного мужчину с громкоговорителем. Итак, одиннадцать. Они расходятся в разные стороны, растягиваются по перрону. Я внимательно наблюдаю за их действиями. Кажется, я начинаю понимать, что сейчас будет происходить. Наконец я замечаю, как вокруг на самом деле шумно. Отовсюду слышатся выкрики, откуда-то доносится истерический плач. Я морщусь. Не люблю шум и суматоху. Но вокруг слишком много людей, и они просто не могут не шуметь. Такова человеческая природа – чем больше вокруг тебя особей твоего вида, тем больше шума вы создаёте. - Тишина! – раздаётся из громкоговорителей разом. И действительно, все вдруг затихают, останавливаются и застывают, в своей недвижимости похожие на статуи. Взгляды всех людей на перроне прикованы к патрульным с громкоговорителями. А патрульные даже бровью не повели. Их голос звучит уверенно и чётко, когда они по одному называют номера. Я восхищена. Я бы вряд ли сумела остаться настолько спокойной, если так много людей уставились бы на меня в ожидании чего-то. Нет, не так. В ожидании своей судьбы. Теперь я понимаю, что такое персональный номер и зачем он нужен. Интересно, что будет, если не подойти, когда тебя вызовут? Пока что такого не происходит. Патрульный называет номер – и сразу из толпы выходит человек. Я удивляюсь разношёрстности компании. И дети лет десяти, и взрослые, которым на вид около тридцати. Патрульные стоят парами – один с громкоговорителем, второй – с планшетом и листочками. На перрон залетает ветер, и у одного из патрульных вылетают листочки. Он бежит за ними, пытаясь поймать, и это выглядит очень забавно. Но никто не смеется и никто не встаёт помочь. Страх пригвоздил всех к месту, страх превратил всех нас в безэмоциональные неподвижные статуи. Кажется, мы даже не дышим. Страх, прокравшийся в наши души, превратил тело в камень. Мы не движемся, не дышим, не смеёмся и не разговариваем. Мы будто мертвы… Когда называют очередного человека, я внимательно вглядываюсь в его лицо. Молодой парень, лет семнадцати на вид. Глаза глубокие и пустые. Он несёт в руках сумку, на спине – ярко-красный портфель, из которого торчат наушники. Парень бледный и выглядит так, будто он вот-вот и упадёт в обморок. Страх сковал нас, отравил наш разум… Но я борюсь со страхом. И этот парень, вероятно, борется. Мы победим. Не все, но многие. Когда-нибудь это случится. Всё это длится очень долго. В среднем, по моим подсчётам, на каждого человека уходит десять минут регистрации. Я – двести шестьдесят четвёртая. Выходит, меня назовут где-то через четыре часа… Вычислить это несложно: нужно лишь разделить мой номер на число пар патрульных и умножить на время регистрации одного человека. Двести семьдесят минут плюс-минус двадцать минут. Почти четыре часа… н-да, такая перспектива меня никак не может радовать. Девочка, сидящая рядом со мной, оказывается девяносто первой. Она уходит, еле волоча за собой все свои сумки, а я, пробежавшись по её спине взглядом, направляю своё внимание на вагоны. Минут через пятнадцать я замечаю, что номера уже идут не по порядку. Патрульные пропускают то пару единиц, то целую десятку. У меня в душе зарождается надежда – кажется, мне не придётся ждать своей очереди четыре часа. Называют номер сто десять, и сразу за ним – сто восемнадцать. Замечаю, что вспотели ладони. Обтираю их об джинсы и снова впадаю в оцепенение. Чем ближе к моему номеру, тем сильнее мой страх, и тем более сложно мне отслеживать время. Меня трясёт. В какой-то момент я забываю обо всём и просто существую, не пуская в свою голову не единой мысли. Шум перрона остаётся где-то далеко-далеко… Я уплываю, улетаю – можно называть это как угодно. Но мне нравится слово “растворяюсь”. Растворяюсь во времени, исчезая с перрона, будто меня там никогда не было. На душе по-прежнему тяжело, но мне спокойно и страх отступает. Я вдыхаю и выдыхаю. Кажется, я снова живу… Вскрик возвращает меня в реальность. Мальчишка в тёмно-зелёной толстовке перепрыгивает через лавочку, на которой я сижу, и несётся прочь. Судя по росту и фигуре он вполне может быть моим ровесником. Зато одно ясно абсолютно точно: он – первый, кто решил сбежать. - Номер Сто Семьдесят Пять – попытка побега! – кричит женщина-патрульный в громкоговоритель. Я вижу стремительно удаляющуюся фигуру мальчика. Через секунду он уже лежит на земле и отчаянно отбивается от патрульного, сбившего его с ног одним точным прыжком. Из этой ситуации я извлекаю для себя несколько простых выводов. Первая: кем бы ни было новое правительство, у них хорошо подготовленная армия. Очень хорошо подготовленная. Вторая: побег невозможен. Они знают, что делать, и знают, как делать. Бессмысленно что-либо пробовать. Они понимают в таких вещах намного больше, чем мы. Мы бессильны против профессиональной армии. По крайней мере, сейчас – когда вокруг их слишком много и у нас нет никакого плана. Вывод третий: чтобы организовать побег, нужен хорошо продуманный план. Я ставлю себе пунктик на память, и с этого момента страх уступает внимательности. Я оживаю. Я больше не статуя. Мальчишку поднимают на ноги и куда-то уводят. Сто семьдесят пятый. Я мысленно повторяю его номер, чтобы запомнить. Сотни глаз провожают мальчика одинаково скорбными, печальными и сочувственными взглядами. Бьюсь об заклад – сейчас я выгляжу точно так же. Вот уже счёт номеров перевалил за две сотни. Перрон заметно опустел. Теперь я не боюсь. Теперь я просто волнуюсь. Впрочем, волнение очень сильное, и потому в данной ситуации это просто…Как бы так выразиться поточнее? Страх – это чувство, которое делает нас мёртвыми, как статуи. Волнение – это тот же страх, но живой. Волнение – это живое чувство. Мёртвые не волнуются. Когда вызывают двести двадцатого, у меня уже зуб на зуб не попадает, а вытирать ладони и вовсе бессмысленно. Чувствую, что совсем скоро перешагну грань волнения и, шумно вдыхая и выдыхая, считаю до десяти. Это помогает мне отвлечься ненадолго. Вроде как даже дыхание чуть-чуть выравнивается. Вместе с этим замечаю, что на перроне не пахнет ничем, кроме человеческого страха, хотя по всем правилам на перроне должно пахнуть поездами. Я всегда любила запах поездов. Такой успокаивающий и приятный. Как же мне его сейчас не хватает! Хотя в отсутствии обычных запахов перрона есть плюс. Очень часто здесь курили, а я, вдохнув табачный дым, кашляю ещё минут десять. Сама никогда курить не пробовала и не собираюсь. - Номер двести шестьдесят четыре! – слышу я мужской голос. Про себя отмечаю, что, наверное, когда этот человек поёт, все аплодируют ему стоя – настолько мелодично звучит его обычная речь. Поднимаюсь, беру сумки в руки и осматриваюсь в поисках той пары патрульных, которые позвали меня. Кажется, я уже начинаю привыкать к той мысли, что меня называют по номеру, а не по имени. Вряд ли в этом есть что-то хорошее. Наконец замечаю нужную мне пару. Мне повезло: это в двух вагонах от того места, где я сидела. Я иду вперёд, отодвигая людей перед собой и расталкивая тех, кто не успел вовремя отойти. Мне хочется оказаться на месте до того, как меня начнут искать. А то это будет только дольше. А ожидание успело уже порядком мне надоесть. Патрульный с громкоговорителям в руках улыбается мне. Он как раз из той категории людей, у которых улыбка полностью меняет лицо. Уж не знаю, как так выходит, но такие люди имеют два абсолютно разных, а иногда даже и вовсе противоположных друг другу, обличья. Со списками здесь стоит молодая девушка с неестественно белыми волосами. Она не улыбается, её брови сдвинуты к переносице – всё свидетельствует о крайней сосредоточенности. Мне нравится такой подход к делу. Наконец она, кажется, находит меня в списке и что-то отмечает там небольшим карандашом, прикрепленным к планшету маленькой цепочкой. - Номер Двести семьдесят… - строго начинает девушка, всем своим видом являя живое воплощение серьёзности и собранности. - Двести шестьдесят четыре, - поправляет её напарник. Девушка густо заливается краской, и в её образе не остаётся ничего из того, что она так старательно пыталась выставить напоказ. - Номер Двести шестьдесят четыре, предъявите документы, - девушка запинается, и, говоря это, не смотрит в мою сторону. Она выглядит совсем молодо: лет на семнадцать, не больше. И тот образ взрослой, который она тщательно продумала и с трепетом выстроила, разрушился от замечания напарника, будто башня от пушечного ядра. Я протягиваю документы и произношу: - Илимская Бренна Александровна, 14 лет. Девушка отрывается от списка и смотрит на меня со злостью: - Спасибо, но я умею читать, - огрызается она. Я на это лишь пожимаю плечами. Девушка что-то пишет, я не вижу, что именно. Пока она занимается этим, внимательно разглядываю её форму. На улице конец мая, двадцать градусов тепла. А патрульные в своей тяжёлой утеплённой форме обливаются потом. Девушка одета более легко, чем мужчина. На ней приталенная куртка с нашивками и юбка-карандаш. На мужчине драповая шинель с нашитыми на плечах погонами. Увы, я не разбираюсь в званиях. - Четвёртый вагон. Вот билет с указанием места и твоя личная карточка. Позаботься о сохранности этих бумажек до конца поездки, - сухо говорит девушка и протягивает мне бумажки. Я уже разворачиваюсь и делаю шаг в направлении четвёртого вагона, но вдруг мужчина останавливает меня, ухватившись за рукав рубашки. - Можно взглянуть на билет? Я киваю. Разве я могу отказать, находясь в такой ситуации? Мужчина смотрит билет и возвращает его мне, лучезарно улыбаясь. - У тебя место в середине вагона. Ехать два дня. И, надеюсь, ты любишь верхние полки. Я улыбаюсь патрульному и приятным новостям, которые он мне сообщил. Прям ворох приятностей, от которых на душе становится спокойнее и теплее. Я не у туалета и на верхней полке. Просто шикарно! Обожаю верхние полки в поездах. Никто не ходит мимо тебя, никто не садится на твою постель. Да, на верхнюю полку бывает сложно забраться, но оно того стоит. Четвёртый вагон встречает меня дружелюбным пыхтением, и волнение становиться почти незаметным. Я вхожу внутрь, в духоту вагона, в букет разношёрстных ароматов. Это настолько нормально и обычно, что в свете последних событий кажется нереальным и неуместным. Это звучит, наверное, странно и даже несколько комично: мы, довольно неплохо обеспеченная семья, часто использующая поезда, никогда не путешествовали в купе. Только плацкарты. Только хардкор. И вот, по иронии судьбы, сегодня я в первый раз буду именно в купе. Моё место – двадцать четвёртое. Нахожу подходящее купе быстро. Стучусь, чтобы не показаться нетактичной, и, выждав пару секунд, заглядываю внутрь. Три пары глаз пристально смотрят на меня. Мне тут же хочется закрыть дверь и уйти подальше. С трудом подавляя это желание, вхожу внутрь и сразу закидываю сумки наверх. - Можно? – спрашиваю я девушку с довольно длинными тёмно-русыми волосами, стянутыми в «хвост» на затылке. Она кивает, и я сажусь. Продолжаю её разглядывать. Местами пряди выгорели, да и волосы в целом светлее, чем у меня. Думаю, даже немного короче – сантиметров на десять – но сейчас, пока они в причёске, ни о чём судить нельзя. Глаза у неё какие-то непонятные, то ли серые, то ли такие блёкло-зелёные. Очки в чёрной оправе не скрывают кругов под глазами. Вероятно, от усталости. Или от волнения. Кто его знает, отчего эти круги появляются? В руках она держит шоколадный батончик с откушенным уголком. Губы накрашены блёклой красной помадой. Вся в чёрном, обтягивающем. Ну конечно, почему бы и нет, коли фигура позволяет. Выглядит лет на шестнадцать. Перевожу взгляд на других соседок. Мы здесь чисто женским коллективом, что вполне ожидаемо. Это не лучшее решение селить в одно купе едва знакомых девушек с парнями… Девушка, свесившая ноги с верхней полки, имеет тот же оттенок волос, что и у хозяйки той полки, на которой я сейчас сижу. У этой девушки большие и выразительные голубые глаза. Сейчас они блестят неподдельным любопытством. У неё бледная кожа – наверное, так смотрится моя кожа со стороны. Нижняя губа почти в два раза больше верхней. На ней бесформенный вязаный свитер и зелёные обтягивающие штаны. На нижней полке сидела девочка лет десяти. По сравнению с нами она казалась совсем крохотной. Светлые волосы, заплетённые в косичку. Бриджи чуть ниже колен из светлой джинсовой ткани и футболка на тонком теле. Совсем узенькие запястья. Я смотрю на свои. Моё запястье раза в два шире. Как это ещё у неё целы такие тонкие кости? Молчание становится всё более напряжённым, и первой заговаривает хозяйка полки, на которую я имела наглость сесть в уличной одежде. - Тебе бы стоило переодеться, здесь очень жарко. Мне всё равно кажется, что она действительно намекает на то, что не стоит сидеть на её постели в грязной одежде. - Чуть позже. Я только пришла, как видите. Я прямо чувствую как все они снова бросают на меня изучающие взгляды. Вероятно, пытаются угадать во мне тигра, который раздерёт их на куски. Мне хочется сказать, что я не кусаюсь, но это было бы не совсем честно. - Меня зовут Надия, - говорит девушка с верхней полки и протягивает мне руку, слегка наклонившись вперёд. Видно, что мышцы её ног напряжены, ведь если она их расслабит – то непременно упадёт, - А ты…? -…Бренна, - отвечаю я и коротко сжимаю руку. Надия тут же возвращается к себе на полку. - Я – Акеми, или просто Ака, - улыбается хозяйка полки и тоже протягивает мне руку. Я пожимаю и её, - Не удивляйся, у меня просто японские корни. Хорошо, что она объяснила. А то я чуть не приняла её имя за ник. - Приятно познакомиться, - говорит Ака. - И мне. - О, это Лиля, - говорит Акеми, указывая на девочку с нижней полки. Ака подвигается ближе и говорит шёпотом: - Она сегодня весь день плакала, но вчера была очень общительной. Даже слишком. - Вчера? – удивляюсь я. Ведь я в поезде с сегодняшнего дня. - А ты думала, фикрайтеры есть только в твоём городе? – улыбается Ака. - Конечно, нет. Просто я не думала, что в одном поезде всех соберут. - А в одном и не собрали, - звучит реплика с верхней полки. - Таких поездов много. Просто едут они в разные места. Теперь было понятно, почему патрульные пропускали некоторые номера – они уже просто сидели в поезде. Итак, в месте, куда мы едем, будут фикрайтеры из разных городов. Они уже не первый день здесь. - Откуда вы едете? - Я с Украины. Надия с Самары. Лиля села на поезд вчера вечером. Наверное, Челябинск. Этого мы так и не узнали. Лиля вдруг всхлипывает и падает на подушку. Внезапно меня охватывает приступ головной боли. Об этом я сообщаю своим попутчикам. Возможно, это и звучало, как отговорка – неважно. Я переодеваюсь в синий спортивный костюм, возвращаю сумку на полку для вещей и залезаю наверх. В купе это сделать, оказывается, намного проще. Я лежу на спине с закрытыми глазами, но стука колёс пока нет, и это меня несколько волнует. Как скоро мы поедем? Через полчаса после того, как у меня появляется эта мысль, мы трогаемся. Я люблю слушать стук колёс. Люблю эти особенные неповторимые звуки поезда. Они выбираются из воспоминаний и греют душу. Я поворачиваюсь к стенке – на правый бок. Хочется заплакать, но у меня слёз нет. Лишь жуткая головная боль. Перед тем, как заснуть, я слышу стук колёс и всхлипы девочки внизу.