Резервация

Ночью всегда чувствуешь себя особенно. Ты бодрствуешь, а другие спят. Ночью царит покой, потому что все людские мысли рассредоточились во снах, освободив пространство. Ночью легче и быстрее думается, и твоим собственным мыслям не нужно маневрировать в сложном и запутанном транспортном потоке. (с)Карин Альвтеген. Стыд Я просыпаюсь, когда за окном только начинает темнеть. Судя по тому, что рука, лежащая под головой, ещё не успела затечь, я проспала не так-то уж и долго – около часа, может, чуть больше. Голова уже почти не болит, и я спускаюсь вниз. -О, посмотрите, кто спустился, - едко выдаёт Надия, сидящая на одной полке вместе с Акой. Я думаю, куда лучше сесть: на полку Аки, третьей, или на полку Лили. Девочка уже не плачет, но я как-то не горю желанием садится рядом с ней. Дети бывают разные. Мне бы очень не хотелось, чтобы она расплакалась у меня под боком. Утешитель из меня никакой, я только тучи нагонять умею. Потому сажусь рядом с Надией. В конце концом, полка Аки под моей, и как-то так принято, что люди с верхних полок садятся на полки под ними. -Ты спала час, - извещает меня соседка, пихая локтём в ребро, - А выглядишь так, будто не спала вообще никогда. -На самом деле я просто зомби, и прикидываюсь, что умею спать, чтобы втереться к вам в доверие и сожрать ваши мозги ночью, - говорю я с совершенно спокойным и серьёзным выражением лица. Купе смеется, я смеюсь вместе с ними. Мой смех звучит напряженно и скомкано. Смех в нашей ситуации вообще неуместен. Ака предлагает мне печенье, и я с радостью принимаюсь за них. Последний раз я ела утром, да и то всего лишь маленькую порцию каши. Я не особо жалую печенье, разве что овсяное, но сейчас выбирать не приходится. Тишину нарушает только хруст печенья на зубах и стук колёс. Мимо проносятся деревья и холмы. Интересно, куда мы едем? В этот момент я жалею, что не взяла с собой Блока или другую книжку. Наши вещи пока не обыскивали, а поезд – одно из лучших мест для чтения. Да будь у меня Блок, я бы даже поделилась этим счастьем со своими попутчицами. И тут меня осеняет. У меня есть Блок. И не только он. Много всего есть в моей голове… -По вечерам над ресторанами, (тихо начинаю я) Горячий воздух дик и глух, (дыхание сбивается, давно не читала стихов) И правит окриками пьяными (как хорошо, что я отлично знаю это стихотворение, никто не заметит волнения) Весенний и тлетворный дух… * - к концу четверостишия слова сами слетают с языка, легко и просто, как это было когда-то, ещё в прошлой жизни. Выдержав паузу и убедившись в том, что меня слушают, я продолжаю немного громче и менее сухо. Я хорошо читаю стихи. В эти моменты я становлюсь совершенно другой, как и тогда, когда играю на сцене; меняется всё – от движений до голоса. Я полностью растворяюсь в образе, созданном писателем, поэтом или драматургом. Того же эффекта я всегда старалась достичь и в своих произведениях. Единение автора и читателя с произведением. Полное погружение. Стихотворение заканчивается внезапно, и я практически выкрикиваю последнюю его строчку. На секунду вокруг воцаряется абсолютная тишина, и мне кажется, что даже поезд, слушая меня, умерил свои колёса, сделав их стук тише. Я сидела и слушала своё дыхание. А потом купе взорвалось аплодисментами и заполнилось улыбками. Для меня всё было будто в замедленной съемке. Я шокировано и рассеяно улыбалась, не зная, куда себя деть и что делать. Я просто позволила им отблагодарить меня, пока я сидела в полном и абсолютном шоке. Благодарность от слушателей – это настолько нормально и обычно, что низвергает в шок и настораживает. Но я только улыбаюсь и ничего не говорю. Меня просят прочитать что-нибудь ещё. Пару секунд я соображаю, подбирая нужное стихотворение, и, наконец выбрав, встаю. Я понимаю, что именно это стихотворение нам сейчас и нужно. О мужестве, в котором мы так нуждаемся. Это стихотворение – призыв. Это стихотворение – провокация. И потому, читая его, я вкладываю в каждую строчку так много выражения, насколько вообще способна на это. Про себя усмехаюсь, что это стихотворение Анны Ахматовой**, которое было написано в 1942 году, вполне может стать слоганом и гимном революции. Ибо очень уж оно подходит в нашей ситуации. Снова аплодисменты и благодарности. Но в этот раз я вижу в глазах соседок больше понимания. Они поняли, что я хотела этим сказать. Дальше стихи читают уже они. Акеми читает известное стихотворение о берёзах, и я его, конечно же, узнаю. «Берёза» Есенина пахнет домом, и от этого, или от чего другого, мне вдруг становится тоскливо. Лиля плачет, и мы ненадолго замолкаем. Но потом девочка тоже рассказывает стихотворение. Его я тоже узнаю – это «Вербочки» Блока распускаются за окном. Надия, поднявшись с места и гордо выпрямившись, тихо и проникновенно начинает: -Я жизни не боюсь. Своим бодрящим шумом Она дает гореть, дает светиться думам… Стихотворение, преисполненное философией, оказывается очень близким лично для меня. Но до конца проникнуться им всё же не могу – восприятие на слух у меня развито не так сильно, как визуальное. Ставлю себе пунктик на память – надо попросить Надию записать его для меня. Поэта я не узнаю, да и вообще стихотворение слышу впервые, и оттого становится только интереснее. Надия смотрит на экран своего телефона. Я замечаю, что по нему паутиной ползут трещины. -Полчаса до отбоя, - объявляет девушка, - Предлагаю поесть. Все соглашаются. Едим молча. Не потому, что мало времени, не потому, что во время еды нельзя разговаривать. Лишь потому, что нам не о чем говорить. Мы совсем друг друга не знаем. Только сейчас я по-настоящему ощущаю, какая между нами пропасть. Через пятнадцать минут дверь купе открывается, и в образовавшемся отверстии появляется сначала голова, а затем и всё тело женщины в белом хлопчатобумажном халате, какие носят медработники. -В двадцать два ноль-ноль отбой, - сообщает нам вошедшая и протягивает мне серебристую упаковку, - Это снотворное. Мы знаем, что многим из вас в поездах сложно засыпать. Спокойной ночи, девочки, - улыбнувшись, женщина исчезает и плотно закрывает за собой дверь. Я рассматриваю упаковку. Четыре маленьких белых таблетки. -Да не бойся ты, нам их уже какой вечер дают, живы, как видишь, - звучит реплика в мой адрес. Я игнорирую. Я и не думала, что нас пытаются отравить. Это было бы странно, учитывая, что они устроили такой цирк с поездом и всем остальным. Таблетки у меня отбирают. Акеми раздаёт всем по одной таблетке, сразу выпивая свою. Лиля делает то же самое, запив водой. Ака сгоняет нас со своей полки и укрывается одеялом. Надия забирается к себе на полку и просит меня передать ей стакан воды. Я выполняю её просьбу и возвращаю стакан на стол, когда воды в нём уже нет. Лиля ещё ворочается, а вот Акеми уже, кажется, провалилась в глубокий сон. Свою таблетку прячу в карман, пытаясь сделать это максимально незаметно. У меня нет проблем со сном в поездах. И я хочу спать чутко, просыпаясь от каждого подозрительного звука или касания, как это было всегда. А снотворное погружает тебя в темноту, где нет сновидений, и никакие внешние факторы не могут тебя оттуда вытащить. Вернее, конечно, могут, но это далеко не так просто. По себе знаю. Одно время я страдала бессонницей и больше месяца просидела на этих таблетках. И возвращаться к ним я не собираюсь. Выпиваю стакан воды, делая вид, что проглотила таблетку. Не знаю, зачем я делаю всё это, ведь мои попутчики будут крепко спать, и никогда не узнают, что я бодрствую. Но так или иначе, лучше перестраховаться. Я залезаю к себе на полку и отворачиваюсь к стенке. Мои мысли уносятся далеко-далеко, за сотни километров. Они уносятся в мой родной город, туда, где прошло всё моё детство. Теперь оно точно кончилось. Никогда больше не будет детства. Ни у кого из нас. Теперь мы сами отвечаем за себя. Я представляю свой дом. Вижу маму, которая плачет на кухне. В руках у неё моя фотография. Сестра спит в своей комнате. Папа, расположившись на диване, пьёт что-то покрепче пива, и телевизор выключен. Мне кажется, что они ведут себя не так, будто я уехала, а так, будто я умерла. Накатывает отвращение. Но потом я понимаю. Этот отъезд непредсказуем. Когда солдат отправляли на войну, с ними прощались точно так же. Всё это потому, что люди не знали, вернуться ли их близкие когда-нибудь домой. Сейчас – то же самое. Мы прощались так, будто видимся в последний раз. Точно так же я прощалась с подругами. Я пытаюсь проникнуть в их квартиры, увидеть, что происходит с ними, но у меня ничего не выходит. Дыхание сбивается, учащается, и я всё-таки плачу. Тихо, закрыв рот кулаком. Я знаю, что в купе я одна – все остальные уже пленены темнотой. Но не для них я соблюдаю тишину. А для тех, кто, возможно, бродит по коридорам, выискивая тех, кто не спит. Снотворное – это не просто так. Может, они не хотят, чтобы мы знали, куда едем? Впрочем, вполне возможно, что это действительно жест доброты и сострадания – ведь и правда многие не могут уснуть в поездах. Но мне это кажется каким-то неуместным. Возможно, я излишне подозрительна, но иногда это даже к лучшему. Однако никаких пустых выдумок. Настало время искать факты. И пока их у меня нет, лучше об этом не думать. Минут через восемь меня перестаёт трясти, ещё через две минуты я и вовсе убираю кулак изо рта. Восстанавливаю дыхание. Глаза не вытираю – в этом нет нужды, а мне так нравится приятное ощущение прохлады на щеках. Я смотрю на попутчиц. Никто из них не ворочается, дыхание троих сливается в одно. Они не издают никаких звуков. Темнота уже приняла их. Я осторожно спускаюсь вниз. Надеваю кроссовки. Свет ещё не выключили, но он стал заметно тусклее. За окном проносятся деревья. И ничего, кроме них, не видно. Достаю сумку и надеваю серую (чёрной такой же, увы, нет) кофту с капюшоном. Сумку возвращаю на место, стараясь производить как можно меньше шума. Выйти за дверь или остаться здесь до рассвета? Впрочем, очевидно, я давно всё решила. Спать не хочется. Совсем не хочется. И это хорошо. Значит, у меня достаточно энергии, чтобы в случае чего убежать. Я открываю дверь медленно. Она открывается тихо, будто поняв, чего я желаю. О да, прекрасно. Мы с дверью в сговоре. Провожу по ней ладонью в знак благодарности, когда я уже стою в коридоре, а она плотно закрыта. Шторы на окнах закрыты. Я берусь за поручень, чтобы не упасть, если поезд вдруг дёрнется. Делаю несколько неуверенных шагов вперёд. Далее ускоряюсь, чувствуя себя увереннее с каждым шагом. Я подумываю покинуть вагон, посмотреть, что творится в других. Но мои планы прерывает стук каблуков. Я дёргаю ручку ближайшего ко мне купе и тут же влетаю внутрь. Сердцебиение учащается. Я прижимаюсь ухом к двери и слушаю. Что будет, если меня не обнаружат на месте? Что тогда будет? Шаги удаляются, а затем и вовсе стихают. Я слышу хлопок, с которым закрывается дверь между вагонами, и облегчённо вздыхаю. -Я, конечно, всё понимаю, но врываться без стука…-я вздрагиваю и медленно разворачиваюсь. Трое спящих и одна бодрствующая. Девушка с нижней полки смотрит на меня карими глазами. Под этими самыми глазами – мешки, такие же больше, как и у меня. Волосы у девушки торчат в разные стороны, как будто она только что побывала в бою. На ней ярко-красная рубашка и белые шорты. -Я не специально. Там кто-то прошёл… - оправдываюсь я. Девушка внимательно смотрит на меня, слегка сощурив глаза, и выдаёт: -Ты тоже не выпила снотворное? Я киваю. Она не спрашивает, почему – очевидно, ей это и так понятно. -Это не самое подходящее место для ночных вылазок. Я попалась в первую ночь. Мне удалось отвертеться – сказала, что иду в туалет. Но, боюсь, второй раз эта же отмазка будет звучать странно. Вот и не выхожу, - говорит девушка, смотря мне в глаза. Я киваю, хотя и не понимаю, зачем она мне всё это говорит. -Я ложусь спать, - спасает положение девушка, заметив моё замешательство. А потом она улыбается. Улыбка делает её лицо мирным и очень красивым. Я даже улыбаюсь в ответ – совсем чуть-чуть, уголками губ, будто уже успела забыть, как это делается. Прикладываю ухо к двери. Никаких звуков. -Спокойной ночи, - желаю я девушке и покидаю купе, осторожно закрыв за собой дверь. Следующей дверью на моём пути становится межвагонная. Я открываю её и осторожно закрываю. Удача сопутствует мне в этом деле, и я почти не произвожу шума. Переход между вагонами. Перемычка трясётся, здесь прохладно и под ногами мелькает земля. Мне становится дурно и приятно одновременно. Меня завораживает проносящаяся под ногами земля, но от этого же вида меня и тошнит. Кажется, мой вестибулярный аппарат не готов к таким аттракционам. Я открываю следующую дверь. И ещё. Итак, пятый вагон. Точно такой же, как и четвёртый. Те же ряды дверей, за которыми скрывается по четыре полки. Каждый шаг – целое произведение искусства. Лёгкое, бесшумное, мимолётное, и такое же трудное в создании. Я вдыхаю, когда поднимаю ногу, и выдыхаю, когда ставлю её. Дыхание получается частое, и от избытка кислорода у меня кружится голова. Тогда я замедляю его, и теперь уже вдыхаю, когда поднимаю левую ногу, и выдыхаю, когда ставлю правую. Когда я дохожу до середины коридора пятого вагона, свет внезапно выключается. С собой у меня нет ничего, что помогло бы мне осветить путь – ни спичек, ни фонарика, ни чего бы то ни было ещё… Опираясь за перила, иду назад. Ничего не вижу. Выставляю вперёд руки и иду. Потом до меня доходит – лучше щупать пространство впереди ногами. Когда я наткнусь на дверь - сразу пойму. А руки мне пригодятся, чтобы держаться за поручень. Прислушиваюсь. Теперь, когда я лишена зрения, слух – всё, на что я могу полагаться. Ударяюсь о дверь носком левой ноги. Не сильно – ведь сильно-то я ногами и не махала. Поэтому даже шума практически нет. Нащупываю ручку, открываю дверь, закрываю. Открываю вторую дверь. Внезапный порыв ветра сдувает меня вместе с ней, мы с дверью дружно, с приличным грохотом, врезаемся в стенку. Я быстро выскакиваю на площадку, ходящую под ногами, и захлопываю за собой дверь. Часто дышу, а потом всё происходит само, без моего сознательного участия: ноги сгибаются в коленях, руки цепляются за металлическую площадку. Она холодная, но ничем склизким не уделана. Я слышу, как отдёргивается шторка на окне в двери. Закрываю глаза, полностью растворяясь в слуховых опущениях. Воет ветер, стучат колёса и моё сердце поспевает за ними. Интересно, слышит ли человек за дверью его бешеный ритм? Вполне можно услышать. Но окно зашторивают, и я слышу хлопок двери. Никто не вышел проверить. Мне просто повезло. Ещё с минуту сижу на корточках, восстанавливая дыхание. От сильного ветра глаза слезятся. Нет, не так. Я хочу думать, что они слезятся от сильного ветра. На этот раз я удерживаю норовящую улететь дверь и беззвучно проникаю в вагон. Дверь закрывается, оставляя шум ветра улице и пятому вагону. Так же, на ощупь, добираюсь до своего купе. Осторожно открываю дверь. Забираюсь на полку, скидывая кроссовки и сдёргивая кофту. Кофта отправляется под подушку. Моя голова – следом. Подушка заглушает приступ громкого, отчаянного смеха. Я смеюсь, смеюсь долго, пока не срываю голос. Потом хриплю, и наконец успокаиваюсь. Кажется, только что у меня была истерика – самая настоящая, какой она только может быть. А потом я засыпаю, сама того не заметив. С подушкой на голове и кофтой под ней. Просыпаюсь от того, что натыкаюсь на ограничитель, не дающий мне свалиться с полки. Уже светло, но, судя по всему, солнце только начало своё восхождение. Значит, сейчас около шести часов утра. Может, чуть раньше. Я выглядываю в окно. Мы в городе. На вокзале. На перроне – толпа людей с сумками. И патрульные с громкоговорителями. Здесь всё точно так же, как было у меня в городе. Здесь всё точно так же, как везде. Я отворачиваюсь к стене и теперь жалею, что не выпила снотворное. Невозможно смотреть на этих людей из окна. Я видела страх, я дышала им, я впитала его запах в себя. Ещё одной порции страха мне не нужно. У меня уже есть.