Резервация

Есть такие вещи, которые не хочется проверять, даже если ты почти уверен, что тебе не показалось. Треск и запах. Ничего лучше я давно не ощущала. Никогда в жизни не думала, что мне удастся подобное. Просто потому, что реакция плохая, потому, что так бывает только в фильмах – а оно вот как, в жизни тоже, оказывается, случается. Жареная на костре белка. Вкусняшечка. Белок. Сложно думать о чем-то, когда занимаешься чем-то таким. И всё-таки так приятно вспомнить, как я её поймала! В лесу за речкой она сама спустилась ко мне. Наверное, думала, что я её накормлю, даже почти на руку залезла. Никогда не держала на руках белок. Что же, теперь никогда не держала на руках живых белок. Белка совсем небольшая, наверное, ещё молодая. Надо как-то её поделить. Всё-таки есть белку в одиночестве – эгоизм. В итоге на пир приходят трое избранных: Лёша, Русалка, Мэри. Виталя всё ещё не поднимается. Ему будет полезно мясо, и, когда я делю белку, даю Мэри двойную порцию. Она всё понимает и к мясу не притрагивается. Лёша говорит, что на вкус напоминает зайца. Я не знаю. Я не то что зайца, я крольчатину никогда не пробовала. Мне мясо нравится. Русалка странно смотрит на свой кусок и в конце концов произносит: – Может, это тот самый момент, чтобы стать вегетарианкой. Я пожимаю плечами и съедаю кусок, от которого новоиспеченная вегетарианка отказалась. Нечего мясу пропадать, особенно когда его так мало, и когда мне удалось довольно сносно его приготовить. Поев, мы разбредаемся по своим делам. Мэри отправляется в палатку, чтобы накормить Виталю и сделать ему укол. Позже она присоединится к группе собирающих ягоды с местных кустарников. Русалка отправляется кипятить воду – всё-таки нам удалось найти хоть сколько-нибудь пригодной для кипячения посуды, в том числе и жестяные банки из-под консервов. Очень быстро стало понятно, что тратить йод, зелёнку и другие медикаменты на очистку воды – просто расточительство. Поэтому одна из групп каждый день кипятит воду на всю секцию. Лёша, кажется, сегодня должен или носить воду из реки, или собирать ягоды. Я сегодня слежу за поддержанием огня в общем костре. Теперь, когда негде взять спички, это очень важно, и двух человек оставляют наблюдать за костром каждый день. Пока один следит за пламенем, второй может отправиться в лес и насобирать веток. Для общего костра ветки собираются отдельно. Для, так сказать, частных костров топливо собирает группа. Есть ещё две группы: одна занимается любыми неотложными проблемами или отдыхает, другая занимается изготовлением посуды и инструментов. Каждый день группы меняются и делают что-то новое. Такое устройство сейчас во всех секциях. Это эффективно. Но ягоды не вырастают за ночь. Скоро они закончатся. А не всякая белка спуститься к человеку с ножом. Совсем скоро с едой будет больше проблем. В середине дня заседание Совета и, когда приходит время, я оставляю свою напарницу следить за огнём в одиночестве. Она из моей группы, и я внезапно понимаю, что даже не знаю её имени. Впрочем, неважно. Мне пора. Уверена, Софья Харатьян прожигает меня взглядом. Впрочем, в темноте этого не видно. Я на ощупь добираюсь до привычного места, извиняюсь, по пути задев кого-то ногой, и сажусь. Лёши рядом нет. Я вообще не могу понять, кто здесь находится – глаза ещё не адаптировались к темноте. – Софья? – меня удивляет голос Жоры, внезапно рассекший темноту. Я пришла раньше Софьи? Вот это номер. Это до того странно, что даже заставляет беспокоиться. – Нет, это Бренна. Проходит ещё какое-то время молчаливого ожидания. Воздух напряжен на пределе, и я уже теряюсь в догадках. Лёши на месте тоже нет. Это мне тоже не очень нравится. Но всё-таки они появляются. – Итак, у нас хорошие новости! – возникает в дверях Риган. На её лице улыбка, руки подняты в радостном восклицании. Она заходит внутрь, следом появляются и остальные задержавшиеся, включая Софью, Лёшу и даже Мэри. Тут же начинается галдеж. Я выбираю для себя одну ветку разговора – я слушаю Риган – и внимательно концентрируюсь на ней. Обсуждение, только успев забурлить, прерывается голосом Софьи – перекрывая гомон, она призывает всех к вниманию. – Так, давайте я скажу, никто ведь не против? – Совет одобрительно замолкает и, наверное, как и я усердно впивается глазами в часть темноты, откуда доноситься голос Харатьян, – Отлично. Итак, нам удалось поговорить с людьми из Белого здания, – тут же появляется шепот – кому-то срочно нужно что-то обсудить, и Софья по непонятной мне причине ждет, пока они это сделают. Когда голоса смолкают, девушка продолжает: – Нам удалось выпросить у них кое-какие вещи. Куски ткани, медикаменты, пару кастрюль и немного пластиковой посуды. Также нам обещали принести пустых бутылок из-под воды. Естественно, не стеклянных. Всё это будет ждать нас в четыре часа утра у входа. Время выбрано не случайно – именно тогда, когда люди будут спать. Думаю, не мне одной не хотелось бы, чтобы кто-нибудь увидел наш клад и попытался утащить его себе. Софья замолкает, давая возможность переварить эту новость. Что же, всяко лучше, чем ничего. Могло быть и хуже. То, что они с нами заговорили – уже немаловажно. То, что они готовы чем-то с нами поделиться – ещё более важно. Я думаю, это очень нам поможет. Впрочем, Софья дает меньше времени, чем требуется, и я не успеваю углубиться в свои мысли и до конца осознать, что же всё это значит. – Так, это была первая новость. Вторая новость – это идея, которую следует вынести на обсуждение и голосование. Я предлагаю организовать небольшой концерт. Самодеятельность, так сказать. Пока Софья объясняет свою точку зрения, я составляю своё мнение относительно этого предложения. Честно признаться, я уверена, что для народа это будет как глоток свежего воздуха – все напряжены, все устали. Многим, если не всем, страшно. Посиделки у костра хоть и не изжили себя окончательно, но уже стали делом достаточно привычным. Уверена, не одной мне необходимо расслабиться. Думаю, концерт – неплохая идея. Это будет необычно и… – А что, если мы предложим кружкам выступить? У нас ведь есть кружок по игре на гитаре, есть ребята, которые сочиняют порохи, пирожки, хокку* и другие интересные вещи, есть и много других кружков, которым есть, что показать. Так мы сможем вовлечь в деятельность больше людей, и наверное…поднять командный дух, что ли. Дать людям возможность показать, чему они научились за это пусть и недолгое, но проведенное с пользой время. Закончив, я поспешно добавляю: – Софья, извини, что перебила. Мы в полной темноте, но я уверена, что она улыбается. Сидящий справа Лёша одобрительно похлопывает меня по плечу и произносит: – Это отличная идея. Ещё около часа мы обсуждаем идею всесторонне, но пока что довольно поверхностно. Я представляю себе планету, на которой мы изучаем поверхность, а сейчас будем голосовать: за мы или против бурения к недрам. С нами нет Ушедших. Я думаю, их не будет и на концерте. Не даже смысла звать. Их позиция уже давно очевидна: мы не трогаем вас, отстаньте от нас. Голосование проходит, как я и ожидала: в пользу проведения концерта. Отлично, теперь у Совета ещё больше забот. Проводим ещё одно голосование относительно расширения состава Совета. Я голосую “против”. Здесь скоро и так будет негде сидеть. Перевес небольшой – всего два голоса – однако Совет остается в прежнем составе. Я считаю, так лучше. Мы только попривыкли друг к другу. Вводить сейчас новых людей – только палки в колёса себе вставлять. От них не знаешь, чего ожидать, а сейчас Совету как никогда нужна надежность. О, и ещё одна безусловно радостная новость. Завтра все члены Совета освобождаются от ежедневных работ со своей группой. Будем заниматься тем, что придет из Белого здания. Во время подготовки к концерту мы тоже то и дело сможем пропускать эти работы. Вообще-то мы и так можем, но стараемся делать это только по необходимости – собрание или что-нибудь в этом духе. Мне не нравится целый день собирать ягоды на жаре, а кому-то не нравится носить воду – но мы не уходим. Мы работаем наравне с другими. И вместе с тем выполняем обязанности, которые сами на себя возложили. Так что грех жаловаться. Сами виноваты. Передышка в форме собрания окончена, и все спешно возвращаются к своим делам. Я добегаю до костра, собирая по пути любые мелкие веточки, которые только могу найти. Это очень кстати: как раз пришло время отправляться за хворостом. Я спрашиваю, хочет ли моя напарница отправиться в лес, на что она усмехается и отвечает: – Можно подумать, будто бы я по своей воле осталась сидеть здесь, пока ты гуляешь по лесу. Возвращается она очень нескоро. Вот кто на самом деле гуляет по лесу. Но её отсутствие меня напрягает не больше, чем присутствие. Мне всё равно. Я умею абстрагироваться. А небо сегодня красивое. Чем ближе к вечеру, тем больше акварельных оранжевых, желтоватых, пастельно-фиолетовых и нежно-розовых подтеков на бледно-голубом холсте. Редкие перистые облака напоминают растрепанные перья какой-нибудь белой птицы. И тут я замечаю, что улыбаюсь. Нет, я вовсе не против этой улыбки – иногда очень хочется улыбнуться чему-либо, например, небу. Ни один фотоаппарат в мире не способен запечатлеть это небо лучше моей памяти. Мой фотоаппарат – глаза, а альбом – мозг. В своей жизни я “фотографировала” таким образом немало небесных картин. Некоторые поблекли, другие и вовсе потерялись – но особенно яркие не выцвели со временем и не выцветут никогда. Шаровая молния, летящая над степью – это было, когда мы с семьей ездили на озера. Малиновое небо с фиолетовыми прожилками, подсвеченное ярко-оранжевым кругом солнца – это было, когда я ехала в междугороднем автобусе, прислонившись щекой к стеклу. Я без труда воскрешаю этот момент в памяти. Рядом со мной – никого, мой рюкзак занимает второе пассажирское место. Автобус полупустой, но я сижу практически в хвосте. Сентябрь, но за окном было около двадцати градусов весь день, и из приоткрытого люка в крыше прохладный ветер дует прямо на меня. Я улыбаюсь точно так же, как и сейчас – расслабленно, блаженно и абсолютно отстраненно. Мысли мои резко меняются, и улыбка исчезает с лица. Моя напарница должна была уже вернуться. Этого времени вполне достаточно, чтобы насобирать веточек и вернуться. Конечно, она просто отвлеклась, болтает с кем-нибудь или гуляет по лесу. Это меня не особо интересует, если честно. Мне плевать, почему она задерживается. Меня беспокоит не это. Мы не подумали о том, что же будем делать, когда энтузиазм пропадет и в группах, где сейчас работают абсолютно все, даже самые ленивые, появятся тунеядцы, а я уверена, что это неминуемо произойдет. Они, подобно моей напарнице, наверняка найдут уважительную причину для уклонения от работы. Это запустит цепную реакцию. И мы совсем не подумали о том, как же это предотвратить или пресечь. Зато теперь я знаю, какой вопрос необходимо поднять на следующем собрании. Отсюда вытекает ещё одна проблема. Сейчас мы должны нравиться народу. А то, я думаю, уже очень скоро мы будем свергнуты мини-революцией, и уже никогда не будем иметь никакой власти. А это чревато падением всего лагеря. Мы делаем немало. Но кто этим будет заниматься, если нас столкнут с места, на котором мы стоим? Кто, если не мы? Истории известны перевороты, при которых заговорщики практически не задумывались о последствиях. Редко это приводило к хорошему исходу. Как правило всё становилось ещё хуже, чем было прежде. Мы не должны этого допустить. Я уверена, что лучше будет только в одном случае: если народ направит своё недовольство в нужное русло – в работу. Потому что вряд ли будет лучше, если они начнут нападать на Белое здание. Мой взгляд задерживается на коротких тёмных волосах. Ирена. Она сидит рядом с Димой, который что-то рассказывает, при этом активно жестикулируя. Они в одной группе, и сегодня кипятят воду. Они вроде бы даже и не отлынивают от работы – сидят рядом с костром, иногда поглядывают в его сторону. Я довольно далеко, и не могу расслышать слов Димы, но, видимо, он рассказывает что-то забавное – Ирена смеется, прикрыв рот ладонью. Я вспоминаю её смех. Хм, даже не знаю, какой в этом смысл. Мне её смех нравится, что ли. Он мягкий, я бы даже сказала мелодичный. Но Ирена часто так делает – прикрывает рот рукой и искусственно заглушает смех. Наверное, ей не по вкусу то, как она смеется. Хотя вполне может быть, что она делает это чисто машинально. Привычки бывают разные. Иногда вот так смотришь на этих двоих и невольно задаешься вопросом: а они точно просто друзья? Не знаю, почему порой я так думаю. Есть вещи, которые я не могу объяснить. Например, собственные эмоции. Казалось бы – это мои эмоции, я их испытываю, почему я не могу объяснить их природу? Наверное, это странно. Но точно так же и с многими другими вещами – я просто не могу объяснить, почему так, а не по-другому, хотя всегда пытаюсь это сделать. Терпеть не могу, когда на вопрос «Почему?» отвечают «Потому что». – Привет, – этот голос возвращает меня к реальности, но я не оборачиваюсь и не вздрагиваю, когда его хозяин касается моего плеча и дергает прядь волос. – Да ну тебя, я так не играю, – наигранно обиженно произносит он, садясь рядом. – Привет, Лёш, – наконец отзываюсь я, – Уже закончил? – Я ветки собираю. У нас перерыв, вот, решил тебя навестить, – я не забираю у него свои волосы, хотя это уже начинает надоедать. Пусть играется. Я до сих пор для себя не решила, как к нему стоит относиться. Порой он меня не просто раздражает – он меня бесит. Но в то же время с ним приятно и интересно общаться. Иногда просто удивляюсь своему терпению, в том числе и по отношению к людям. Я привыкла ждать. Привыкла ждать и чего-то от людей – чего-то такого, что изменит моё к ним отношение. Если люди ничего не делали, я уходила – иногда быстро и легко, иногда долго, иногда с трудом. Если становилось хуже – я тоже уходила, расстроенная, злая, я уходила домой и садилась писать. Это почти всегда помогало. Наверное, это сильно помогло мне сохранить рассудок до сих пор. В моей жизни были ситуации, когда я нуждалась в поддержке, но никто мне не мог её оказать. В таких случаях приходилось выкручиваться самостоятельно, и чаще всего я писала. И нередко меня это выуживало из трясины. Но если люди вдруг спасали положение, я была готова терпеть ещё и ждать снова. Были люди, которых потерять было больнее, чем терпеть. Теперь всё это потеряно. Всё это – воспоминания. Всё это осталось в прошлой жизни. Ничего уже не вернуть. Но я всё ещё живу по этому механизму – и, наверное, всегда буду так жить – механизму, который работает на времени и терпении. Который напоминает мне о том, что лучше подождать. Жаль только, что я почти никогда не знаю, чего ожидать от других людей, особенно малознакомых. Была бы в человеческих чувствах, эмоциях логика – мне было бы легче это понять. Но, видимо, человеку, который живет разумом, а не сердцем, этого не понять. – Хорошо, что вы лекарство добыли. Мэри говорит, что ты сильно помогла. Только вот одного не пойму: почему я слышал эту историю от всех, кроме тебя? Уже два дня прошло, а ты ничего так и не сказала, – Лёша лёг на правый бок, опершись головой о согнутую в локте правую руку. Боковым зрением я вижу, что на меня обращён его изучающий взгляд. Или мне только так кажется? Я сижу на коленях, лицом к огню, и палкой ворошу ветки в костре. – Мне кажется, тебе и так уже достаточно рассказали, – медленно проговариваю я, смотря на какую-то неопределённую точку в пламени. – Не знаю. Мне просто хочется послушать твой рассказ, – наверное, его слова всё-таки можно расценить как просьбу. Впрочем, что мне стоит рассказать? Это не государственная тайна, в конце концов. И он никак не причастен к тем, кто нас сюда отправил. Могу рассказать – и рассказываю. Вспомнить события той ночи не составляет труда. Я не рассказываю о том, как удивилась присутствию Миланы – только констатирую факт. Затем рассказываю о том, как мы добирались до медицинского кабинета и о том, как там нас поджидала неожиданность в виде медсестры по имени, как я уже теперь выяснила, Алейна. Я не знаю, как объяснить Лёше всё случившееся. Начинаю с того, что мы с ней уже встречались – это было в поезде, когда я, легко спровоцировав её, узнала о скором окончании пути. Узнав девушку, я решила поступить точно так же. На самом деле мне было очень тяжело это сделать – от волнения у меня дрожали руки, и сердце колотилось так, будто было птицей, оказавшейся в стеклянной клетке, будто бы какие-то невидимые стены мешали ему упорхнуть куда-то далеко-далеко. Я не рассказываю об этом Лёше. Не уверена, что вообще могу это кому-то поведать. Это что-то очень личное и сложное, что-то, что требует глубокого доверия. А все, кому я так доверяла – все они остались в прошлой жизни, за спиной, и мне никак не обернуться. В этом рассказе я и так захожу слишком далеко, сообщив о том, что, начав, уже не смогла остановиться. Со мной такое иногда происходит: задумавшись, я всё ещё продолжаю говорить, и тогда могу сама не заметить, куда меня несет. Как и тогда. Как и сейчас. Не знаю, к чему это приведет сейчас, но тогда это привело к благополучному исходу. Милана пару раз пыталась прервать меня, но я была уверена в своих действиях, и потому никак не отреагировала. В конце концов совместные усилия помогли нам достучаться до Алейны. Я осознаю, что это не целиком моя заслуга. У меня бы одной ничего не вышло. Даже я заметила, как эта девушка реагирует на чужие эмоции. Если бы не Мэри на грани нервного срыва, если бы не Милана, которая изо всех сил пыталась меня заткнуть, если бы не искреннее беспокойство Дарлин – скорее всего, ничего бы не вышло. Было намного важнее вызвать эмоции у людей, пришедших со мной, чем у самой Алейны. Я поняла это уже утром, когда проснулась после ночной операции. Всё могло пойти наперекосяк в любую секунду – я знала это тогда, знала это утром. Всё и сейчас может в любую секунду полететь к чертям. Я замолкаю, закончив свой рассказ этой фразой. Мне очень хочется повернуть голову к Лёше, окинуть его взглядом и мягко улыбнуться, но я этого не делаю. Почему? Я и сама не знаю, почему. Я просто продолжаю ворошить догорающие ветки. – Спасибо за историю, – произносит Лёша и опять протягивает руку к моим волосам, – Твои волосы такие красивые в трепещущем свете костра. – А твои всегда подобны расплавленному золоту, – отвечаю я, и в голове моей появляются странные сцены: я и он, мы в шатре, на нём яркая боевая раскраска, копье у ног, а я, в лёгкой кремовой одежде, на коленях сижу перед котелком на огне – и я гоню их прочь, – А когда их подсвечивает костёр, они оживают, и сами пылают, как огонь. Лёша улыбается, я уже смотрю на него, но улыбка моя меркнет от того, что я вижу в его глазах. – Тебе пора возвращаться к работе, – напоминаю я. Мне, конечно же, всего лишь показалось. Всего лишь на секунду. Это был блик от пламени, но никак не то, о чём я подумала во славу своего тщеславия. Это глупо. – Да, ты права, – он поднимается и снова дарит мне улыбку прежде, чем развернуться и уйти. Пару раз он оглядывается, но я уже смотрю в костер, и вижу это только боковым зрением – а может, это просто сознание выдает желаемое за действительное. Конечно, это всё очень глупо, и я просто беспокоюсь по пустякам. Такого просто быть не может. Над этим стоит посмеяться, только смех выходит каким-то нервным. Наконец возвращается моя напарница, и мы засыпаем в костёр новую партию веток. Я тут же ухожу, чтобы сменить её в этом занятии. Нет, я вовсе не ищу встречи с Лёшей. Я просто хочу добраться до дерева, на котором я ночевала. Теперь ноги сами несут меня к нему, мне легко отличить его от других деревьев. Да, на нем есть засечка – но это так, на случай, если память вдруг подведет меня. Пока ещё не подводила. Эта мысль сама по себе абсурдна, и мне срочно нужно выкинуть её из головы. Конечно же, мне показалось. Иначе просто и быть не может.