Квадратное уравнение

POV Алексей       Мерзкая трель будильника ввинчивается в расслабленное сознание с настойчивостью перфоратора в лапах фанатичной землеройки. Сука, ненавижу! Очередной понедельник наступил, как и любая другая гадость, быстро и неотвратимо. Вот почему выходные пролетают, а трудоВыебудни тянутся? Вселенная, скотина, где справедливость?! Как и ожидалось, ответа я не получаю, зато будильник заходит на второй круг и окончательно портит мне настроение. И так всегда. Вот хоть бы раз нормально проснуться, так ведь хренушки! Если со вторника по пятницу мне еще удается договориться с собственным организмом и встать спокойно, хоть и с трудом, то в понедельник мозг, еще не перестроившийся после выходных, не понимает, почему нужно вставать, когда надо, а не когда хочется. Ладно, долой философскую лирику, пора собираться на галеры, то есть на съемку. Кое-как добираюсь до ванной, пересчитывая все косяки и мебельные углы и разглядываю в зеркале опухшее нечто, что по задумке родителей должно быть моим лицом. Мда, печаль-беда: глазки-щелочки, губы кривятся от недовольства жизнью в целом и утром понедельника в частности, а на голове – воронье гнездо. Кстати, почему именно воронье? Как по мне, так гнездо аиста, например, ничуть не краше. Быстро умываюсь, поплескав в лицо водичкой и почистив зубы, и мстительно решаю ничего не делать с отекшей физиономией и шухером – пусть мой любимый стилист мучается. От предвкушения маленькой гадости в адрес моего персонального садиста настроение поднимается на пару делений, переходя в разряд удовлетворительного. Выхожу из отеля и подставляю рожицу приветливым солнечным лучам. Это нехитрое действие стало своеобразным ритуалом за прошедшие полтора месяца. Да-да, вот уже шесть недель я исполняю роль модели и играю на нервах Алекса. Кстати о нем: обстоятельства вынудили меня отойти от намеченного плана мести. Вместо коварного соблазнения с последующим динамо, у меня получаются подростковые издевательства ребенка над родителем. Даже смешно, что Алекс, сам того не ведая, ведет себя в точности как суровый отец, пытаясь уследить за сынишкой-омегой. Неспешно переставляю ноги в сторону съемочной площадки – благо время позволяет – и с наслаждением вспоминаю, как изводил Симонова в прошедшие дни.       В выходные после посещения клуба я решился-таки ему позвонить. Голос родителя показался мне чрезмерно радостным, что меня, ясно дело, ни разу не устроило. Взвесив все «за» и не найдя ни одного «против», мы посоветовались, и я решил отправиться в парк аттракционов. А что? Я там не был лет с 12. Интересно ведь, появилось ли за эти годы что-то новенькое? В парке я сделал два потрясающих и важных открытия: первое – Алекс боится высоты, второе – взрослый альфа не может прокатиться 5 раз подряд на американских горках, сохранив при этом здоровый цвет лица. Я же, в отличие от светло-зеленого родителя, отрывался на всю катушку, вспомнив детство. В программу вошли и упомянутые выше горки, и колесо обозрения (см. открытие номер раз), и Биг-Бэн, и Камикадзе, и множество других не менее интересных аттракционов. Предусмотрительный я отказался от перекуса перед карусельным забегом, ограничившись фруктовым льдом, а вот отец закинул в себя какой-то сомнительный бутерброд из пластиковой упаковки и залил это дело крепким кофе – очень неосторожно с его стороны. Хотя разве он мог предположить, что взрослый парень потянет его на все эти разнообразные покатушки, аргументируя свою настойчивость тем, что одному страшно, но в компании Алекса – легко и с удовольствием. Альфа, естественно, купился на эту грубую и неприкрытую лесть, от чего потом еще минут сорок страдал, пытаясь вернуть своему лицу натуральный оттенок.       Когда на родителя стало больно смотреть, а моя мстительность была частично удовлетворена, я сжалился и дал добро на продолжение вечера в каком-нибудь кафе. Но завершать день банальными посиделками в общепите не хотелось, а потому я, используя полученные в первую неделю пребывания в городе разведданные, предложил посетить замечательное заведение под названием «В темноте». Особенностью этого кафе является то, что в гостевом зале темень – хоть глаз коли. Официанты перемещаются в армейских тепловых визорах, а гости наслаждаются необычными ощущениями так называемой слепоты. По задумке владельцев кафе, «отключая» одно из основных чувств – зрение, мы активизируем остальные – слух, обоняние, тактильные ощущения и тому подобное. Во время одной из прогулок в ожидании кастинга я познакомился с омегой Мишей, который работал администратором в этом заведении. Как выяснилось в одной из бесед за чашечкой кофе, Мишка был фанатом моего папульки. Я пообещал ему экземпляр последней книги с пожеланием и личным автографом автора, а Миха поклялся мне в вечной любви, присовокупив, что он де – мой должник по гроб жизни. Долг, как известно, платежом красен. Я ненадолго смылся от отца под предлогом «припудрить носик», хотя по факту пудрил ему мозги, и позвонил своему новому знакомому. Мы договорились, что в кафе нас встретит Михаил собственной персоной и организует Симонову такой ужин, который тот вовек не забудет.       Как и было обещано, нас встретили и проводили за столик, зарезервированный специально для нашей пары. Его главной особенностью было то, что он стоял аккурат на проходе к уборной, и в 9 случаях из 10 кто-то из гостей наступал родителю на ногу, толкал под локоть и все в таком духе. После того как мы сделали заказ, началось самое веселье. Все блюда, которые пробовал Симонов, оказывались недосоленными, переперченными, сладкими, если должны были горчить, или кислыми, если предполагалась сладость. В целях конспирации я попросил принести мне то же, что и моему спутнику, а с Мишкой заранее договорился об альтернативном заказе, который для Алекса остался неизвестным. В итоге передо мной стояло два набора тарелок. На тех, что были ближе ко мне – нормальная и съедобная пища, а вторым рядом, который получался ближе к Алексу, – точная копия его заказа со всеми индивидуальными бонусами. Когда родитель попробовал первое блюдо и закашлялся от избытка специй, я «сильно удивился» и предложил попробовать из моей тарелки, утверждая, что с моей едой все в полном порядке. Официант помог пододвинуть отцу правильную плошку, а я насладился очередным витком приступа кашля и еле сдерживаемыми ругательствами. Мысленно я корчился от смеха, но вслух искренне удивлялся и советовал родителю посетить доктора, так как с его вкусовыми рецепторами «явно» была какая-то проблема. Аналогичная ситуация повторилась со всеми заказанными блюдами и напитками. Алекс плевался, кашлял, осторожно отплевывался и недоумевал, почему я с удовольствием поглощаю все кушанья и не жужжу. По завершении ужина мы вышли на улицу, и в тусклом свете фонарей я узрел выражение такой искренней растерянности на лице отца, что с трудом сдержался от злорадного смешка. В качестве вознаграждения за вынесенные мучения я согласился на небольшую пешую прогулку до моего отеля. Отойдя от шока, перенесенного в кафе, Алекс снова начал улыбаться, рассказывал забавные истории о том, как питался во времена студенчества, и вообще вел себя так, будто этот день стал одним из лучших в его жизни. Я даже как-то немного опешил от такой реакции и решил не мучить его в воскресенье.       Мои предположения о проснувшемся родительском инстинкте нашли новые подтверждения и в течение рабочей недели. В голове проносятся кадры воспоминаний.       Щелк.       Перед началом съемок я выглядываю из раздевалки, чтобы получить комплект одежды, в котором должен буду работать. Весь мой гардероб – пушистое полотенце, обернутое вокруг бедер. Плавно покачивая филеем, я шествую в сторону костюмера и собираю взгляды всех альф, присутствующих в помещении на момент моего появления. Рабочий гул моментально сменяется тишиной, разбавляемой лишь голосом Алекса, который что-то усиленно вещает режиссеру и не сразу замечает мою скромную персону. Когда родитель понимает, что режиссер завороженно смотрит куда-то за спину руководства, он медленно оборачивается, и очередное слово застревает у него в горле. Я ловлю его исполненный растерянности взгляд, машу ему рукой, которой до этого придерживал свое скромное одеяние и… как в замедленной съемке: полотенце ползет вниз, а Алекс срывается в мою сторону, на ходу стягивая пиджак, подлетает ко мне, перекрывая обзор всем остальным, и пытается завернуть мою тушку в свой элемент гардероба. При этом глаза его сверкают и рассыпают молнии на каждого, кто пытается меня рассмотреть. Я же демонстрирую полное непонимание и «неловко» верчусь, промахиваюсь мимо рукавов отеческого пиджака, подхватываю полотенце и прижимаю его к груди, как самое дорогое. Краснею. Натурально краснею. Нет, я-то понимаю, что это из-за с трудом сдерживаемого смеха, но родитель уверен, что виной всему – смущение, а потому пытается задвинуть меня к себе за спину и, прикрывая свое могучей грудью от всех и вся, спроваживает обратно в раздевалку. Народ на площадке усиленно прячет улыбки, а самые смелые пытаются замаскировать смешки под приступ кашля. В какой-то момент до Алекса доходит, что ведет он себя как-то не так. Симонов замирает, сплевывает под ноги, разворачивается и гордо покидает помещение. Как только за ним закрывается дверь, народ взрывается хохотом. Я же прячусь в своей комнатке, сползаю по стенке и зажимаю себе рот ладонями, чтобы не заржать вместе со всеми.       Щелк.       Короткий перерыв на какаушко. Народ разбредается по углам, доставая принесенный с собой перекус. Я уныло рассматриваю овощной салатик, который мне пытается подсунуть сердобольный Анатоль, и как бы в никуда жалуюсь, что мой молодой растущий организм желает сладенького. При этом я искоса поглядываю на Алекса, который как раз в это время разворачивает плитку шоколада, нелегально принесенную в обход Толика. Я грустно и громко вздыхаю. Алекс напрягается и как будто даже разворачивает локаторы в мою сторону. Я смотрю с вожделением на шоколадку, Симонов – с тоской на мой салатик. Я сглатываю и добавляю в глаза щенячьей грусти, и теперь уже родитель грустно вздыхает. Три, два, один… Отец подходит ко мне и, не говоря ни слова, забирает у меня витаминный набор, вручает заветную плитку и молча возвращается назад. Анатоль негодует, я торжествую, а родитель давится ненавистной травой.       Щелк.       Я в слезах, мой личный садист-гример – в панике, Алекс – в гневе. А все почему? Да потому что этот принц кисточки и спонжа меня окончательно достал! Я полночи не спал, придумывая очередную каверзу для отца, и, естественно, явился на съемочную площадку, освещая себе путь темными кругами под глазами. Визажист, зараза, вместо того, чтобы молча закрасить эту аристократическую синеву, начинает меня отчитывать. Я начинаю огрызаться, он распаляется, я злюсь, он бесится. В итоге все заканчивается как в том анекдоте «Граждане, он меня сукой обозвал!». У гримера от злости трясутся руки, и он случайно попадает мне кисточкой в глаз. От такого «нежного» обращения мои зрительные органы начинают обильно слезиться. Именно в этот трагический момент в гримерку заходит Симонов. Узрев мою заплаканную мордашку, родитель достает шашку и начинает размахивать ей налево и направо в поисках виноватого, а так как в комнате, кроме меня и Алекса, только несчастный визажист, то именно ему и перепадает от всех директорских щедрот. Отец обещает оторвать бедолаге то, что спереди, и зашить то, что сзади, предварительно засунув туда кисточку в комплекте со всеми остальными инструментами. Оскорбленный сотрудник бледнеет, краснеет и в итоге меняет цвет лица на естественный зеленый. Я же продолжаю рыдать, но теперь уже от смеха.       Щелк.       Утро. У входа в центр меня встречает бессменный Толик, с которым мы успели крепко сдружиться. Омега ждет меня со ставшим уже традиционным капучино. Я благодарно принимаю чашку и с наслаждением вдыхаю потрясающий аромат. В этот момент в приемную заходит Алекс, бросает короткое «Кофе» и идет в сторону своего кабинета. Анатоль спокойно заваривает травяной чай, ставит его на поднос вместе с диетическими хлебцами и несет всю эту радость родителю. Вскоре он возвращается ко мне, и мы продолжаем прерванную беседу о погоде и природе. Через минуту в помещение влетает Алекс, злой как черт, и гневно вопрошает, где же его кофий, и что за бурду ему принес секретарь. Я тогда в очередной раз поразился выдержке Толика: на его лице не дрогнул ни один мускул, когда он отвечал своему начальнику, что де кофе нет. От такой наглости Симонов даже ненадолго выпал в осадок, но быстро пришел в себя и обличительно начал тыкать в мою сторону, интересуясь, что же тогда так восхитительно пахнет в моей кружке. Анатоль, и глазом не моргнув, отрапортовал, что вот как раз на мне сей чудесный напиток изволил закончиться, выдержал грозный родительский взгляд, дождался, когда тот, несолоно хлебавши, удалится в свое логово, и предложил мне еще чашечку.

***

      Эх, приятно вспомнить! И ведь что удивительно: после всех этих выходок и реакции на них Алекса над ним должны были начать смеяться, забыв о субординации и уважении, однако – дулю мне с маслицем – этого не произошло. Нет, конечно, народ улыбался, беззлобно подшучивал, но продолжал трепетать перед начальством в готовности отправиться за ним и в огонь, и в воду. Мда, правильно говорят, чужая душа – потемки.       Погрузившись в размышления, на автопилоте добираюсь до центра и двигаю по привычному маршруту в гримерку. К своему удивлению не нахожу там своего садиста, да и съемочная площадка поражает пустотой и раскатистым эхо. Что за бабуйня? Решительно топаю на поиски Анатоля, который перехватывает меня на полпути и осторожно заглядывает в глаза, пытаясь изобразить на лице раскаяние.       – Рыбка моя, что за хрень? Где все? – ласковым голосом интересуюсь у этого паразита.       – Ой, Али, милый, понимаешь… – начинает Толик, а я выгибаю бровь, намекая, что не понимаю ни шиша. – Ну-у, планы внезапно поменялись…       – Так внезапно, что все, кроме меня, в курсе?! – нет, ну правда, что за гадство?       – Я не виноват! – торопливо выдает секретарь и снова замолкает.       – Анатоль, не гневи моего хомячка, пока он не сгрыз твою любимую итальянскую корзину, в которой ты хранишь вязальные принадлежности и незаконченный свитер для брата дяди свекра твоего папочки! – я уже тихо злюсь, вспоминая тяжелое пробуждение, которого, как оказалось, можно было избежать.       – Эм, а как ты узнал про брата дяди свекра моего папочки? А главное – как запомнил? – на лице омеги и правда читается полнейшее недоумение моей осведомленностью.       – Толян, блин, не теряй мысль. Какого хрена я приперся сюда с утра не жрамши, если съемку отменили?! – от моего рыка секретарь подпрыгивает на месте, но быстро собирает глаза в кучу и наконец озвучивает причину вселенской несправедливости.       – Так, не ори, а то капилляры в глазах полопаются, и будешь ты не хомячок, а какающая мышка. А претензии свои Алексу озвучивай, это по его просьбе тебя оповещать не стали. У него к тебе какое-то дело нарисовалось, вот и не стали тебе звонить. Пойдем, налью тебе капучинку для поднятия боевого духа перед встречей с прекрасным, – Анатоль улыбается и привычно цепляет меня под локоть, буксируя в сторону приемной.       Я предусмотрительно затыкаюсь, ибо, если продолжу возмущаться, рискую остаться без обещанного кофе, и послушно двигаю за секретарем. Вскоре в моих руках оказывается вожделенная кружка с красивой пенкой, и я окончательно успокаиваюсь. Действительно, что толку наезжать на Толика, если можно будет отыграться за все на дорогом родителе? Приняв столь мудрое решение, я неторопливо попиваю бодрящий напиток и болтаю с омегой о всякой ерунде. Через несколько минут секретарь отвлекается на оживший селектор – это Его Величество Директор интересуется, где носит непутевого меня. Анатоль спокойно сообщает, что раб по имени Али уже явился и вот в самое ближайшее время нарисуется перед светлым директорским взором. От того, с какой серьезностью это все было сказано, я хрюкаю в чашку и чуть не забрызгиваю кофе свою любимую белую футболку. Быстро заканчиваю с капучино и, получив напутствие «ни пуха, ни пёра», решительно ползу в кабинет большого босса. Стукнув для проформы пару раз костяшками по массиву дуба, распахиваю дверь и широко улыбаюсь поднявшему на меня глаза Алексу.       – Я вас любил, любовь еще, быть может…       Хотя какая в вашем возрасте любовь?       Так пусть она вас больше не тревожит       В объятьях близкой старости оков…       – О, а вот и наш любитель классики явился, – язвительно комментирует мое появление Симонов.       – Ага, и даже не запылился, представляете?! – игнорирую сарказм и плюхаюсь в кресло напротив родительского стола. – Позвольте полюбопытствовать, ради какого великого НАДО я отказался от сна и приперся в эту обитель скорби?       – Почему сразу скорби? – блин, как же его легко с толку сбить. Мне уже даже неинтересно становится.       – А вы знаете, каким взглядом гипнотизируете свою чашку, в которой, – приподнимаюсь и заглядываю в означенную емкость, – судя по виду и запаху, травяной чай. Что, наш Айболит опять кофе зажал? – с удовольствием наблюдаю, как у родителя начинает дергаться глаз.       – Какой догадливый юноша, – шипит Алекс. – Так, догадываешься, зачем я тебя позвал?       – Конечно! – охотно соглашаюсь. – Именно поэтому я так вежливо у вас интересовался, почему мой сеанс сновидений пришлось прервать по первому, ладно-ладно, по второму, черт, уговорили, по третьему зову будильника.       Родитель рассеянно моргает и пытается найти на моем лице малейший намек на пиетет. А чего его там искать, если такой гадости у меня отродясь не было? Перехватываю отцовский взгляд и подмигиваю. Алекс еще пару раз моргает и трясет головой, отгоняя мысли о расчленении и донорстве органов. Почему я уверен, что думает он именно об этом? Да тут вариантов немного, я ведь прекрасно понимаю, что спокойно выносить мой характер могут только два человека: папулька и Кот. Но они привыкшие, у них иммунитет. А вот Алекс только начинает закалять свою выдержку в словесных баталиях с моим острым языком.       – Опять ты мне голову морочишь, – альфа вздыхает и устало трет виски. – Значит так, я хочу обсудить с тобой новый этап рекламной кампании. Все, что мы снимали до сегодняшнего дня, было рассчитано на альф, как основных потребителей продукции. Однако наш заказчик также планирует выпустить коллекцию спортивной одежды и аксессуаров, предназначенных специально для омег. Как ты понимаешь, подача этой продукции должна отличаться. Если в коллекции для альф мы делали упор на практические качества, а именно: прочность и удобство, то омегам важнее красота, элегантность и оригинальность. Мы хотим снять несколько роликов с йогой и танцами. Изначально предполагалось, что омежью коллекцию будет представлять другая модель, но мне бы хотелось, чтобы ты остался центральной фигурой, как бы подчеркивая универсальность товара. Вопросы? – Алекс в упор смотрит на меня и ждет ответа.       – Эээ… Только вопросы? То есть согласие мое вам не нужно? Оно подразумевается по умолчанию? – получаю согласный кивок и впадаю в ступор. Как бы смешно это ни звучало, но такие типичные для омег занятия, как танцы и йога, никогда не входили в круг моих интересов. Я, конечно, могу сесть в позу лотоса, но только в нее. Я потратил на это пару недель исключительно в силу природного упрямства, которое проснулось на фоне очередного подкола Кота, что я де вечно строю из себя альфу, а любому омеге проиграю в гибкости и грациозности. Позже я убедился, что Костя просто стебался и получал моральное и эстетическое удовольствие, наблюдая мои мучения. В итоге, загнув-таки ноги буквой зю, я зарекся заниматься такой нудятиной как йога. Про танцы вообще молчу. С ними все обстоит с точностью до наоборот. Талант двигаться под музыку достался мне от папочки. Довольно быстро это мое умение было признано оружием массового поражения, и папулька, по просьбе все того же подлючего Кота, наложил на него строжайшее вето, аргументировав этот тем, что зело опасается моего изнасилования после очередного чувственного па. Теперь вот сижу, прикинув письку к носу, как любит говаривать наш сосед – отставной вояка, и думаю, как впихнуть свою противоречивую натуру в два таких разных занятия, сохранив при этом достойную мину. Вариантов у меня не много, а точнее – всего два. Я могу отказаться от дальнейших съемок, но в этом случае придется также задвинуть карательные планы. Или же я вынужденно соглашаюсь на все, страдаю сам, но и других, в том числе сидящего напротив альфу, не оставляю безнаказанными. Природное упрямство и благоприобретенная пакостность характера возобладали над здравым смыслом, и я, мысленно махнув на все рукой, спросил. – А какие танцы-то?       Алекс как-то подозрительно замялся, но все же ответил:       – С пилоном…       – С пи… чем? – и тут до меня дошло. Японский бог! Вот это я влип…