Покер

— Не трогай, — устало пробормотал Тики, не раскрывая глаз. Стоило Нацухи после полной кошмаров ночи прийти в себя, её руки сразу потянулись ко лбу. Кровь уже засохла и покрывала бледную кожу тёмной коркой и тонкими разводами. Девушка рядом чуть пошевелилась, отстраняясь. На место тепла её тела пришёл холод, и Ной приподнял тяжёлые веки. Хотелось спать. Он сейчас всё бы отдал, чтобы просто и дальше сидеть вот так, прямо на полу. Чтобы от стены веяло прохладой, а от Темари — теплом. Микк посмотрел на неё — сгорбившись, она молчала, смотря на тусклые лучи солнца, в которых летали мелкие, поблёскивающие на свету песчинки пыли. Пятно серой кожи наполовину закрыло дрожащее плечо и шею, цепляя несколько позвонков и скрываясь за копной спутанных волос. — Хочешь, можно нагреть воды, — предложил Тики, задумавшись о том, что девушке, наверное, хотелось бы вымыться и сменить одежду. Очнувшись, она не бросилась его убивать и вела себя спокойно, почти как обычно — это был хороший знак. А значит можно попробовать вновь оставить её одну и попытаться если не сделать новый день не таким паршивым, как прошлый, то хотя бы создать видимость. — Не проще ли просто затолкать меня в ванную и окатить из ведра? — отозвалась Нацухи, выпрямляя спину, но не оборачиваясь. Её плечи опустились, девушка понурила голову, раздумывая о чём-то, о чём Ной совсем не хотел ни думать, ни уж тем более знать. Тики отвёл взгляд и принялся шарить по карманам в поисках пачки сигарет. К чёрту, ему нужно покурить, он и так долго ждал, позволив девушке выспаться. Если это слово можно вообще применить к кому-то из них. — Может быть и проще. Сейчас. А что потом, когда ты кинешься на меня? — Микк сунул между губ новую сигарету, хотя и без того знал, что за последние дни провонял табачным дымом так сильно, что их убежище скоро можно будет найти по запаху. Пожалуй, ему вымыться нужно не меньше, чем Темари. Уж точно стоило смыть кровь с волос, о чём он уже почти забыл. Сделав долгожданную затяжку, он негромко добавил: — К тому же, я чувствую ответственность. И я не садист. Нацухи только скептически хмыкнула, будто не верила и знала что-то такое, что только подкрепляло её сомнение. Ведь точно, она же там читала и смотрела про них, прежде чем оказаться здесь. Микк позволил дыму просочиться прямо сквозь грудь, забраться под рубашку, легко касаясь кожи, меж тем крепче сжимая сигарету в пальцах. Все её беззаботные рассказы теперь, после всех этих дней криков и борьбы, казались слишком далёкими. Тогда он мог посмеяться, подурачиться, вспоминая свои человеческих друзей и то, как легко было притворяться, почти становиться тем, кем были они. Почти что человеком. И он давно уже не испытывал это ощущение на себе, насколько он вообще мог его чувствовать. В последнее время он только Ной, Удовольствие, третий апостол, который выполняет то, что ему скажет Граф. И Микк начал уже порядком уставать от этого. Ему недоставало той, другой жизни, а теперь и Темари не могла дать ему желаемое. И какое во всём этом удовольствие тогда? — Ладно, ты, как и я, знаешь, что это не совсем так, — признал Ной, внимательно наблюдая за своей собеседницей. Она продолжала всё так же смотреть перед собой, кажется, не собираясь внезапно вскакивать на ноги и пытаться окончательно разгромить ещё и эту комнату. Но он бы даже не отказался от этого. Апатичность девушки заставляла его нервничать. — Однако ты не можешь отрицать, что я могу чувствовать ответственность. Даже если я жестоко убивал экзорцистов. — Не могу. Но мне как-то всё равно. Микк сокрушённо выдохнул. С ней иногда так сложно. — Ладно. Что насчёт ванны? Ты согласна? — Сверля лохматый затылок недовольным взглядом, Тики запоздало вспомнил про сигарету и глубоко затянулся. К чёрту, если она сейчас взбрыкнёт, он её силой потащит и действительно польёт водой из ведра. Тогда она точно выйдет из себя, и всё встанет в привычную колею хоть таким неприятным для них двоих образом. — Спрашиваешь. Да у меня уже всё чешется! — Бросив в его сторону недовольный взгляд серых глаз, Нацухи тяжело поднялась на ноги. Покачнувшись, она немного постояла, а потом дрожащей рукой всё же прикоснулась ко лбу. Микк следил за её выражением лица, когда она почувствовала под пальцами стигматы. Будет ли она злиться, начнёт ли кричать, или, может, опять расковыряет кровавую корку, а потом расплачется? Но Темари лишь поджала губы и опустила взгляд в пол. — Когда они уже исчезнут? Неужели я так и буду ходить с ними?.. Девушка прижала руку к груди, будто у неё там защемило, а Микк продолжал смотреть, не в силах отвести взгляд. Когда она вот так спрашивала его, что он должен сказать? У него не получалось врать ей. — Я так не думаю. — Темари посмотрела ему в глаза, и Тики заставил себя больше ничего не говорить. Встав с пола, он отряхнул одежду и пошёл в сторону ванной. — Нужно согреть тебе воды. Найди себе поесть на кухне. — Он коротко указал в нужную сторону. — И не делай глупостей. — Ладно. — Нацухи вяло кивнула. Микк чувствовал, что она смотрит ему в спину, пока он не скрылся за неприметной дверью в ванную. Там его ждало четыре голых стены без окон, почти полностью снятая плитка с пола и много чёрных пятен грибка. В углу стояла небольшая печка, которая грела воду в железном баке. Всё уже было покрыто ржавчиной, и краска почти вся облетела, да и сама ванна немного покачивалась, стоя на трёх ножках и стопке треснувшей плитки, и никакого намёка на эмаль. Однако выбирать не приходилось. Нужно было развести огонь, и остатки стула для этого очень подошли. Вода, полившаяся из трубы, и на цвет, и на запах оставляла о себе паршивое впечатление. Но Тики не брезговал и спокойно плеснул немного себе в лицо, одним движением скользнув ладонью от лба до макушки. На коже остались алые, кровавые разводы, от которых Ной не сразу смог отвлечься. Его собственная кровь вот так легко стекала в ржавые трубы. Расточительно, нелепо. Это не давало покоя, поселяя в Микке сомнение. Нацухи вошла в комнату, когда он вновь закурил, привалившись спиной к стене. Вода уже наполовину заполнила ванную, а обуглившаяся ножка стула потрескивала в печке. Отсутствие дверцы позволяло спокойно подпалить сигарету, а теперь наблюдать за огнём. На мгновение промелькнуло желание схватить Ноя за шею и запихать его лицом в горячие угли, однако Темари совладала с собой и только чуть прикрыла глаза. Напряжённые пальцы сжимались и разжимались. — Почему я всё время ем кашу? — спросила Нацухи. Нужно было говорить. Слышать свой голос. Занимать чем-то мысли. И думать-думать-думать. О чём угодно, чтобы только заглушить навязчивый, но пока что лишь шёпот. Иногда голос кричал, и она срывалась на крик вслед за ним, а потом что-нибудь или кто-нибудь обязательно ломался. Темари вспомнила Алису, Канду. И даже злосчастную крысу тоже вспомнила. Первые двое, к счастью, пережили встречу. Но страх, что друзей постигнет участь несчастного животного, помогали держаться. И даже Тики не являлся тем, кому она хотела причинять вред, потому что он просто был рядом. — Наверное потому, что я ничего больше не умею готовить? — Ной скосил на девушку слегка удивлённый взгляд. — Но если тебя не устраивает, то я буду просто приносить продукты, а что уж ты там сделаешь — дело твоё. Сырыми съешь, выбросишь… — Я всего лишь спросила. — Нацухи нахмурилась и сжала руки в кулаки, делая несколько размеренных вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. — Я могу готовить нам двоим. — Правда? — Микк в изумлении приподнял брови, будто не замечая её состояния. — Что ж, как хочешь. Можно и так. Тики прикрыл глаза, делая затяжку. Странно было договариваться о подобном. Особенно когда Темари готова взорваться в любой момент. Внутри него самого уже всё горит, готовясь ответить на вспышку агрессии. То, что ничего не происходило — он даже не знал, удачей это ли назвать или случайностью. Плеснула вода — Нацухи проверяла воду. Это отвлекло мужчину от мыслей, и он вновь стал рассматривать девушку, наблюдая, как она потеряно осматривается. Желтый, тёплый свет от огня убирал бледность её кожи, но подчёркивал заострившиеся скулы и синяки под глазами. И несмотря на измождённый вид, испускающая пар вода в ванной всё же вызвала у Темари небольшую улыбку. Опасность миновала. — Это ведь мне? Тёплая… — Микк кивнул, и улыбка собеседницы стала чуть шире, хотя она тут же слегка поморщила нос. — Но пахнет не очень. И вода вся ржавая. — Ничего не поделаешь. Делай тут, что надо. Мыло на раковине. — Он прошёл сквозь стену, оказавшись как раз на кухне. На столе стояла пустая тарелка из-под каши, и Ной коротко усмехнулся, да так и замер на несколько секунд, рассматривая её, пытаясь понять, почему же это вызвало у него такую реакцию. Опустившись на стул, невольно прислушиваясь к всплеску воды, Тики стал разглядывать потолок. Сигарета тлела в пальцах, но Ной даже не замечал этого.

***

Бездумно лёжа в ванной, Темари ощущала себя совершенно беспомощной. В теле осталось одна только слабость. Бесконечная усталость, помноженная на пустоту внутри. Огонь потух, больше не жёг, не плавил, но оставил после себя зияющую, даже не кровоточащую дыру. Это был ожог даже не на теле, не просто где-то внутри, а на самой её сути, но её душе. А это куда опаснее, и оставляет больше, чем просто шрам. И ей никогда не оправиться. Никогда не забыть. И, кажется, огонь выжег даже то, чтобы было впереди. Что могло там быть, но этого теперь никогда не будет. Орден не спасёт её. Она теперь не просто предатель. Она Ной. Даже если Граф и остальные так не считают. Девушка опустилась ниже, позволяя воде накрыть плечи и шею, оставив одну только голову над пошедшей рябью поверхностью. Сейчас представилась отличная возможность утопиться. Без внимательного, хоть и уставшего взгляда, сверлящего затылок. Просто опустить тяжелую голову под воду. Она ощущалась камнем, который не позволит инстинктивно трепыхающемуся телу всплыть, выкашлять желтоватую из-за ржавчины воду. Она забьется в рот, нос, проникнет в лёгкие, вытесняя жизнь вместе с кислородом. Мозг перестанет функционировать минут через пять, глаза закроются навсегда и больше не будут видеть мягкий, рассеянный свет от огня в печи. Больше не будет больно, жарко, пусто, холодно. Будет никак. Просто ничто. Не белое, не черное, а пустота, которую не способен представить себе человек. Она просто перестанет существовать. Темари медленно села и посмотрела на свои руки. Бледные, трясущиеся. Они всё никак не переставали трястись. Ближе к локтю и вверх, к плечу, начиналось серое пятно. Ещё одно, крупное, было на животе и заходило куда-то за спину. Сколько у неё ещё таких? Не замечая холода — мокрая кожа быстро отдавала тепло — Нацухи взяла мыло, неспешно намылила крохотную, найденную у раковины мочалку и принялась тереть пятно. Это не могло помочь, но она всё тёрла и тёрла, не в силах остановиться. Из ванны девушка выбралась с покрасневшей, местами исцарапанной кожей, однако, несмотря ни на что, чувствовала небольшое облегчение. Быть снова чистой оказалось приятно. Она осторожно коснулась заживающего, розоватого шрама ниже чётко выделившихся под серой кожей рёбрами. Её ранили, и она не хотела вспоминать, кто именно. Руки опустились, Нацухи подняла глаза к покрытому плесенью потолку — раньше она бы точно пришла в ужас, но сейчас было уже всё равно. Веки тяжелели, и Темари позволила глазам закрыться. Не чтобы заплакать, а чтобы просто перевести дыхание, заставить себя держаться, хотя отчаянье затопило почти все островки надежды. Она просто тянула время, стараясь не думать ни о чём, пользуясь предоставленным ей одиночеством. Журчала уходящая в слив вода, булькая дальше в мятых, местами давших течь трубах. С волос на спину падала одна холодная капля за другой, отчего кожу покрывали мурашки. Пахло мылом — это был резкий, кислый запах. И совсем немного, едва уловимо, табаком. Микк как бы намекал, что всё ещё здесь, и ждёт. Вспомнив про Тики, Темари осмотрелась по сторонам. Чистой одежды здесь не было, и она обречённо надела старую майку, пахнущую потом и перепачканную в крови. Выбравшись из душной ванной, девушка замерла, едва ли сделав два шага от двери. — А вот и наша дорогая сестрица… — Граф хрипло рассмеялся и развёл руки, будто для тёплых семейных объятий. Неожиданная встреча, мгновенно разрушившая всё. Безнадёжность. Бессмысленность всех её попыток что-то сделать. Последний островок надежды потонул, накрытый морем отчаянья, созданным из всех тех слёз, которые она из последних сил сдерживала. Нацухи попятилась, натыкаясь на стену. Время, до этого текущее размеренно, будто слишком густой кисель, резко набрало темп. Секундная стрелка часов, остановившись на миг, перескочила сразу на несколько позиций вперёд. Граф улыбался. Он всегда улыбался. Когда приковывал её к столу. Когда готовил инструменты. Пока вежливо объяснял, что собирается делать. Улыбался и потом. И всё шире и шире, даже когда кровь брызгала ему в лицо. Как он здесь оказался? Как она не заметила его появления раньше? Нет. Только не опять. Только не эти улыбки, смешки. И боль. Столько боли, что она переставала чувствовать хоть что-либо. Он пришёл забрать её?! Она не позволит. Нужно лишь заставить слабое тело сдвинуться с места, броситься на Графа, вцепиться зубами ему в глотку и не отпускать. Руки дрогнули исполнить желаемое, жизненно необходимое, однако ноги налились свинцом. А Тысячелетний продолжал посмеиваться и шагнул ближе, как не могла она. Раскручивая в руке аляповатый зонтик, он мог сойти за нелепого клоуна. Лёгкое движение, без тени угрозы или враждебности, но воздух в комнате потяжелел, и будто солнце померкло, превращая этот день в кошмар наяву. Граф здесь. Да, он пришёл забрать её. Нацухи вздрогнула, тело бросило в жар, и она вжалась в стену, не замечая, как лицо искажает ужас. Царапая трясущимися, онемевшими пальцами стену, девушка, как рыбка, то открывала, то закрывала рот, беспомощная и немая. Не способная выдавить из себя и слово протеста. Пусть он оставит её в покое! — Что же, ты не рада мне? — От того, каким наигранно грустным это прозвучало, внутренности скрутило с такой силой, что ещё мгновение, и её стошнит ими прямо под собственные дрожащие ноги. Нет, не рада. Она не хочет его видеть. Не хочет слышать. Пусть это будет кошмар, всего лишь галлюцинация, и сейчас Тики найдёт её уснувшей в ванной и разбудит, не дав захлебнуться. И она будет выкашливать ржавую, вонючую воду, чувствуя, как разрывает грудь и горло. Пусть лучше так, чем то, что ждёт её вновь. Взгляд метнулся к Микку, в отчаянной попытке понять, что это всё не по-настоящему. Но нет, Удовольствие Ноя, мрачный и напряжённый, стоит за спиной Графа упорно отводя взгляд жёлтых глаз в сторону, словно и сам хотел быть где угодно, но не здесь. И всё же он стоял прямо, гордо распрямив спину. Кожа серая, волосы зачёсаны, выставляя стигматы напоказ. Подчёркивая, на чьей он стороне, кто он такой, и кем всегда он был и будет. — Выходит, память Ноя не поглотила её? Тики? — Граф обернулся к Микку, и мужчина смело встретился с ним взглядом. — Нет. Посмеиваясь, Тысячелетний прошёлся по комнате, оценивая и следы крови на полу, и разбитый стул, будто нарочито не интересуясь сейчас объектом их обсуждения. Да и сам Ной его не слишком интересовал, хотя Тики выглядел немногим лучше своей пленницы. — Как интересно. — Безумный взгляд жёлтых глаз за стёклами метнулся к Нацухи, принимаясь рассматривать её, изучать, а вместе с тем прожигать, поглощать, тянуть в бездну, в которую она и так уже провалилась по самую шею. Она едва могла дышать от боли в груди. Её трясло, колотило, и кажется, она готова была вот-вот превратиться в ревущее, жадное пламя, жаждущее превратить в пепел всё и вся. И Граф знал это, точно знал, и продолжал хрипло смеяться, от чего у неё закипала в венах и жилах чёрная, ядовитая жижа, бывшая когда-то кровью. — Что ж, будет ещё один пунктик к тем, что я и так хотел проверить. Это же замечательно! Было бы некрасиво причинять боль полноценному Ною. Даже если его сознание было бы поглощено памятью. Но теперь волноваться не о чем. И впереди так много чудесных экспериментов… Тики слегка дёрнул головой, словно собирался недовольно посмотреть на Графа, но сдержался. До Темари даже не сразу дошёл смысл слов, и она ещё продолжала пытаться хоть как-то дышать, запоздало осознавая смысл слов. Всё. Конец. Даже если она переживёт все его извращённые пытки, которые он называет экспериментами по какой-то грёбаной ошибке, то на этот раз ей вряд ли удастся прийти в себя. Тысячелетний проследит за этим. Так старательно возводимые всё утро стена и внутренний стержень треснули и надломились, выпуская на свободу уже совсем другой кошмар. Но разницы уже не было. Рухнув на пол, Нацухи выгнулась и закричала. Светлая кожа стремительно серела, и от боли девушка стучала кулаками по полу, пока из стигматов сочилась чёрная, вязкая жидкость, и жёлтые глаза искали что-то в полумраке. Выхватив лицо Тысячелетнего, Нацухи с невероятной ловкостью вскочила и кинулась к нему. Разорвать на части. Неполноценна? А чья это вина?! Как он вообще посмел?! Ей оставалось всего лишь протянуть руку и сжать пальцы на его глотке… — Не смей. — Граф лишь произнёс это, и её тело пригвоздило к полу, вжало и вдавило, а он даже и пальцем не пошевелил, поставив Нацухи на колени всего в метре от себя, и она бы кричала, рычала, проклинала его, если бы из её горла мог вырваться хоть звук. — Да, я узнаю этот нрав… Мне это нравится. Но, милая моя, ты же не думала, что я позволю тебе делать что хочешь? Это неправильно. Я создал тебя, где же твоя благодарность? — Её вжало в пол ещё сильнее, и она упала на живот, не замечая ни боли в коленях, ни в позвоночнике, всеми силами стремясь подняться. Потому что иначе это будет конец. Тёмная, густая кровь, да, её кровь, собиралась в стигматах, и первая капля набиралась медленно, будто лениво, не спеша срываться вниз. В ушах звенело, мерзко, тонко, но она всё равно услышала слова Графа, звучащие с лёгкой издёвкой: — А как же Тики? Ты о нём подумала? — Тысячелетний рассмеялся, готовый бесконечно забавляться, топча остатки того, что было когда-то простым человеком, а сейчас стало корячащимся на полу жалким существом. — Заткнись! — прорычала девушка, извиваясь и дёргаясь. Бесполезно, бессмысленно. Всё, что ей позволяли — давиться собственной злобой. — Он поделился с тобой Тёмной Материей, а ты, похоже, совсем не хочешь помогать нам, — невозмутимо продолжил говорить Тысячелетний, внимательно наблюдая за реакцией. И Нацухи не подвела его. Оскалилась, зашипела. Тики смотрел на неё и молчал, ожидая проклятий. Но Нацухи лишь коротко взглянула на него, продолжая буравить Графа ненавидящим взглядом ярко-жёлтых глаз. Она уже знала, почти сразу догадалась, и презирала Тысячелетнего за то, что он сотворил. — Это же такой щедрый дар. Почему ты такая неблагодарная? — Он усмехнулся. — Впрочем, будет ещё время обсудить все спорные моменты. Тики… Расскажи мне, что вы здесь забыли? Я волновался… До дома ведь оставалось всего ничего. — Я перенёс её туда, где она доставляла меньше проблем. Как видите, она реагирует на посторонних. — Голос Ноя звучит приглушённо, невнятно, откуда-то из-за стены, куда её торопливо затолкнули, стыдясь и скрывая. И бороться всё сложнее. — Её нужно было подготовить. — Надеюсь, общество нашей маленькой бунтарки не слишком тяготило тебя? Твоя задача была довольно проста. Ты не мог с ней не справиться. — Граф опёрся на зонтик, и нелепая тыква-наконечник оказалась всего в паре сантиметров от лица Нацухи. Распознав знакомый предмет перед глазами, девушка вновь дёрнулась. — Ах да, настала нам пора вернуться! — Взмахнув рукой в размашистом жесте фокусника, Тысячелетний извлёк две стопки одежды. Одну он милостиво протянул Микку, а вторую уронил Темари на голову. — Поторопись и переоденься. Ткань могла бы показаться тяжёлой, но, всё ещё придавленная к полу, девушка этого даже не почувствовала. Она даже не слышала, что говорили, теряясь в слишком громком звуке биения собственного сердца. — Мы поедем прямо сейчас? — уточнил Тики, опуская взгляд на Нацухи. Его лицо выражало скуку, но и у него в ушах стоял этот слишком громкий, лишний сейчас звук. — Не вижу причин и дальше медлить. Вы и так задержались — я совсем истосковался. — Граф рассмеялся, принимаясь расхаживать по комнате, оставив зонтик висеть в воздухе. Настроение у Тысячелетнего было приподнятое. — Чего разлеглась?! — завопила тыква, вновь привлекая к себе внимание. — Встала и оделась! — Не ворчи, Леро. Я снова совсем забыл! — Жёлтые глаза сверкнули за линзами очков, и к Темари вернулась способность двигаться, но у неё уже совсем не было сил и желания сделать хоть что-то. Идти её заставил Тики, одни резким рывком поставив на ноги и, всё так же едва ли не до хруста костей сжимая руку, потащил в комнату. Нацухи не сопротивлялась. Кровь отхлынула от лица, и в контрасте с влажными, потемневшими волосами кожа выглядела совсем бледной. На запястье остался красный, чёткий отпечаток чужой ладони, когда Тики наконец разжал одеревеневшие пальцы. Почувствовав свободу, девушка потерянно замерла там, где её оставили, широко распахнутыми глазами следя за мужчиной. Темари даже не заметила, когда Микк успел подхватить и её одежду, брошенную ей Графом с таким презрительным пренебрежением. Оказавшись наедине в насыщенном полумраке её комнаты, шаткая, кривая дверь в которую и преградой ни для кого из присутствующих не являлась, Ной настойчиво впихнул Темари предназначенный ей комплект и отошёл в сторону. Он отвернулся, не настроенный что-либо говорить и комментировать появление Графа, или вообще хоть что-нибудь, как бы сильно Нацухи не хотела и не надеялась на это. Резким движением стянув с себя рубашку, Микк оголил смуглую кожу с резко выделяющимися на ней светлыми шрамами от Чистой Силы Уолкера. Нацухи задрожала, почувствовав, как зашевелилось внутри подавленное Графом разъярённое нечто, и старательно зажмурилась, силясь прогнать отпечатавшийся на внутренней стороне век образ. Если бы Граф не сломал её, если бы не подавил с этой невозможной, пугающей лёгкостью, слишком слабая и напуганная, сейчас она бы не справилась сама с собой. Она бы крушила, кричала, хотела бы крови. Крови экзорцистов. Уолкера. У неё перехватило дыхание от этой мысли, руки дрогнули, и Темари едва не уронила всё то, что ей дал Микк. Устала. Она так устала. Острого слуха, до это и так цепляющего то позвякивание посуды, то ворчание мерзкой тыквы, то смешки Графа, коснулся новый звук. И мало что ещё могло повергнуть девушку в такой глубокий ужас. Из плотной, липкой темноты, обступившей операционный стол, уже давно не было слышно ни звука. Нацухи не могла пошевелиться. Её дыхание прерывалось, сбиваясь с ритма, когда грудь раз за разом упиралась в сковавшие тело тиски. По венам текла не кровь, а лава вперемешку с битым стеклом. Она резала и резала изнутри, впиваясь в мышцы, кости, наждачкой облизывая органы. Иногда Темари дёргалась. Не так как в самом начале — пытаясь вырваться, освободиться, убежать от боли и насмешливых, безумных жёлтых глаз. Нет. Сейчас она просто коротко, едва заметно вздрагивала. Аквариум разбит, пуст, а мелкая рыбёшка, оказавшись в чуждой ей агрессивной среде, делала последние, вялые взмахи плавниками. Где она? Кто она? Что она? Ей уже не важно. Что-то звякнуло. — Как ты тут? Надеюсь, не заскучала? — Голос весел и полон предвкушения. Сверкнул скальпель. — Настала пора проверить результаты. Надеюсь на твоё сотрудничество. Темари кричала вновь и вновь, глуша саму себя, срывая голос, но всё равно слышала, как довольно Граф напевал знакомый, простенький и когда-то совсем не страшный мотив. Он пел, пока она дёргалась и извивалась на столе в агонии, пока кровь растекалась под телом холодной, липкой лужей. Пока скальпель не перестал пронзать кожу, и Тысячелетнему не пришлось искать другие способы ранить её. Он пел. И боль ни на секунду не пропадала. — Прекрати, — шипение Микка на мгновение перекрыло все другие звуки, и Нацухи передёрнуло, выводя из оцепенения, но не из состояния всепоглощающего ужаса. Она рвано вздохнула, обмякая, и не упала только потому, что сильные руки стиснули дрожащие плечи, бесконтрольно сжимая. Тики резко встряхнул её, будто Нацухи была тряпичной куклой, и она даже не дёрнулась. Ноя и самого потряхивало — он просто не мог оставаться спокойным, когда, казалось, сам воздух звенел от напряжения. Страх Темари, её ужас плескались внутри него самого, разбиваясь о покрытую трещинами стену, которую Ной так пытался поддерживать между ними, чтобы не ломать, не крушить, не убивать. Тики устал от этого. Он ужасно устал. Сдерживаться, держаться, пытаться… А девушка в его руках почти не реагировала, и он встряхнул её ещё раз, сильнее, раздражённо, пока взгляд широко распахнутых жёлтых глаз не обрёл осмысленность, и из них не полились слёзы. Одна за другой капли сбегали по бледным щекам. Тики сощурился, крепко стискивая челюсти, и наклонился ближе, чтобы не видеть чужого лица и выдохнуть Нацухи в ухо: — Ты должна поступать как сказано. Не вынуждай меня делать всё за тебя. Графу не важно, насколько сильно ты боишься. Так что прекрати.

***

Вычурные, богато обставленные залы и комнаты, помпезный холл и коридоры, увешанные дорогими картинами. Слуги, готовые прийти по одному только щелчку пальца. Другие Нои, чьё присутствие легко ощущалось. Дом вызывал у Микка смутное, липкое чувство дискомфорта. Он отвык от этих прилизанных видов, кричащей, нарочитой роскоши. Отвык от своей семьи, от общества, и какой-никакой, но бурлящей в доме жизни. Когда он жил вместе с Темари, и никто из них ничего не ломал, там было тихо, порою слишком темно и грязно. И всё же это было куда больше похоже на правду, в отличие от попыток скрывать свою омерзительную суть за чем-то ещё. Тики нервно сощурился, останавливаясь напротив окна и доставая из кармана измятую пачку сигарет. Лунный свет, наткнувшись на его напряжённую фигуру, отбросил на пол ещё одну, но более отчётливую тень. Закурив, мужчина прижался пылающим лбом к холодному стеклу. И как он ещё не сорвался? Их разделяет с десяток стен и несколько этажей, но Микк всё равно слышит крики Нацухи и чувствует, как ярость жгучими волнами накрывает её, а потом и его. Наверняка и другие тоже слышат, но никто не ощущает то же, что и он. Знал ли Граф, что так будет, когда озвучивал свою скромную просьбу? Может, это такое изощренное наказание за потерю Ковчега Четырнадцатого, на котором Тысячелетний так помешан? Или, быть может, это всё лишь дурацкое совпадение и неудачное стечение обстоятельств? Тики не знал, что ему думать, но он злился, безумно вымотанный происходящим. Разве они не должны искать Чистую Силу и убивать экзорцистов? Почему они медлят? И почему Нацухи должна столько кричать, а он должен всё это чувствовать? Сигаретный дым заклубился в воздухе после резкого выдоха. Ной выпрямился, оборачиваясь на приглушённый звук за своей спиной. Акума-служанка. Такая нелепая в своей попытке выдавать себя за человека. — Подойди. — Да, господин. Послушная. Акумы все послушные. Даже жадный до крови Четвёртый уровень. Микк сдавил чужое горло, с наслаждением слушая треск искусственного тела. Это было истинное удовольствие. И он сжимал пальцы всё сильнее, с безразличием смотря в исказившееся лицо, не останавливаясь, пока проклятая машина не издохла. И, казалось, на мгновение ему стало чуть лучше. Но всего лишь на мгновение. Тело опало к его ногам, и Ной потерял к нему всякий интерес, вновь повернувшись к окну. Убийство не помогает. Он не может отвлечься так от всех этих криков, от всех этих диких, жгущих его эмоций. Пепел с сигареты посыпался на пол. Немного осталось и на одежде, но Тики было совершенно не до этого. Поглощённый борьбой, он ничего не замечал. — Тики! — Роад повисла на его шее внезапно, появившись из неоткуда. — Тики, что ты делаешь? Как ты мог веселиться без меня? — Мне не весело. — Микк едва подавил в себе желание стряхнуть с себя девочку. На это Мечта лишь картинно рассмеялась, прижав маленькую ладошку к губам. Заливисто хохоча, она все крепче сдавливала второй рукой напряжённое плечо, присматриваясь к Микку, как к чему-то такому, что она никогда не видела. Ему пришлось сосредоточиться. Взгляд Мечты из-под полуопущенных ресниц мог показаться весёлым, даже насмешливым, если не знать Роад так, как знал её Тики Микк. Не по-девичьи сильные пальцы разжались, и хрупкое тело, облачённое, или даже скорее утопающее в кружевах, легко соскочило на пол. Каблуки негромко цокнули, когда Мечта принялась раскачиваться с мыска на пятку, задумчиво покусывая губу. — Это всё из-за той девчонки? — Тики избежал ответа, вспомнив про недокуренную сигарету, и Камелот негромко рассмеялась. Во взгляде жёлтых глазах промелькнуло озорство. — Признаю, она довольно шумная. Но Граф так давно не был счастлив, мы должны порадоваться за него. — Я считаю, что у нас достаточно других, более насущных дел, чем эксперименты над одним жалким человеком. — Лениво наблюдая как кружится вокруг него девочка, Микк не пропустил тот момент, когда она на долю секунды замерла, прежде чем плавно остановиться, будто так и было задумано. — Можно подумать, ты привязался к этому жалкому человеку. — Ласковая улыбка на чужих губах, нежное прикосновение руки, накрывающей его ладонь в понимающем, вовсе не осуждающем жесте. — Ты столько времени провёл с ней. Граф лично пошёл проведать вас, чтобы вернуть сюда. Не так ли? Хотела бы я столько времени провести с Алленом… Тики хмыкнул и хрипло рассмеялся: — Он бы это не пережил. Роад же даже не улыбнулась. — А вот твоя пленница пережила. — Она понизила голос, говоря едва слышным шёпотом. — Я думала, что ты убьёшь её. Особенно после того, что сделал Граф. Она же не в себе и только мешает настоящему Гневу вернуться. — Осуждаешь решение Тысячелетнего? А она ведь почти смогла убить свою подругу и этого надоедливого мечника. Мечта тоскливо вздохнула и, будто заинтересовавшись телом, присела рядом и потыкала в него пальцем. Микк даже бровью не повёл. — Если бы она убила — это был бы совсем другой разговор. И я не осуждаю его решение. Я просто не думаю, что этот человек должен жить. — Роад пожала плечами. — В любом случае, ей недолго осталось.

***

Злоупотребляя терпением прочих обитателей дома, Микк не то чтобы избегал их общества, но предоставленную ему возможность выбирать не мог не использовать. Никто в целом не пытался нарушить покой Удовольствия Ноя, даже Шерил, развлекая себя в силу своих возможностей, пока Граф игрался с полюбившейся ему сейчас старой-новой игрушкой. Крики первых дней стихли, сменившись надрывным, хриплым воем вперемешку с почти звериным рычанием. В такие моменты Тики и сам был готов завыть и полезть на стену. Но больше всего ему хотелось крушить всё, что попадается под руку, и убивать жестоко, извращённо и как можно больше. Сущность Ноя, взбудораженная, яростная, рвалась наружу, готовая поглотить своего носителя, как это происходило сейчас с Нацухи, стоит только Тики дать слабину. Закрывшись в одной из комнат, в приступе бесконтрольной ярости Микк разнёс всё, кроме стен, сдержавшись на той самой грани дозволенного им всем, пусть даже и придётся потом объясняться за свою выходку. От Удовольствия такого не ждут. Вся эта разбитая вдребезги мебель, осколки ваз и зеркал, усыпавшие пол, безумные смешки и вспышки жажды крови, пусть и присущие всем, но не влекущие за собой обычно хаос и разрушение — это удел другого Ноя. Болели шрамы, пульсируя, царапая изнутри так, что хотелось раздирать на себе кожу голыми пальцами. Или позволить Тизам рвать и рвать зудящую плоть, пока они не начнут дробить кости в своём всепоглощающем желании пожирать, насыщаться, не способные когда-либо это насыщение почувствовать. Болела сама его суть, которую волна за волной штурмовал бездонный, бесконечный поток чужого, замутнённого сознания. Сквозь трещины уже текла вода, брызжа во все стороны. Микк стискивал голову, сгорбившись на краю покосившейся кровати, пока звуки не стихали, а боль внутри не становилась слабее. Узнай Тысячелетний о такой занимательной особенности связи, возникшей между Удовольствием и Нацухи, как бы он поступил? Тики задавался этим вопросом вновь и вновь, не до конца уверенный в том, какой бы способ решения Граф избрал. И странно было чувствовать неуверенность, сомнение, даже лёгкий страх, похожий на тот, что испытывают нашкодившие дети в отношении родителей. Только вот те обычно не имеют возможность препарировать своих нерадивых отпрысков заживо. Тики отчётливо осознавал, что не должен так думать, не должен так чувствовать. И всё же это уже засело в нём достаточно глубоко, чтобы пустить ядовитые корни в и без того шаткие, зыбкие устои. Он всегда отличался от своей семьи. Пытался сохранить в себе и свою вторую, светлую сторону. Всегда что-то скрывал от Графа. И даже Роад помогала ему, когда узнала о человеческих друзьях Удовольствия. Мечта молчала и сейчас, хотя и видела Микка насквозь. Возможно, она даже знала его намного лучше, чем он сам, вот только и Роад Тики спрашивать не решался. Тысячелетний же, поглощённый исследованиями, был будто слеп и глух, но рисковать и приближаться к нему… Граф, однако, решил сообщить о себе сам, прислав служанку. Похоже, он не знал и то, что за прошедшую неделю Микк убил не две и даже не три. Акума, протянув поднос с кричаще-розовым конвертом, дождалась, пока оный будет взят, и тактично покинула изрядно пострадавшую от Ноя комнату. Тики сосредоточился и глубоко вдохнул. Игнорировать игривый стиль как конверта, так и самого письма, где далеко не сразу шла главная новость, стоило своих усилий. Первый апостол и большая часть из оставшихся покидает дом, оставляя Нацухи вновь на попечение Микка, а их двоих на Вайзли, новоиспечённую Мудрость Ноя. Это был не отдых, пока остальные будут помогать Тысячелетнему в их планах, а скорее проверка, очередной вызов. И сторожевой пёс, который будет следить, не попытается ли Удовольствие смухлевать в этой игре. И как бы Мудрость не уверял, что не читает мыслей своих братьев, Тики в это никогда не поверит. Особенно сейчас. И всё же это был не самый плохой исход. Семью пришлось не игнорировать. Шерил был в восторге, когда наконец увидел младшего брата. Прощание изрядно затянулось. К Нацухи Микк шёл с абсолютно пустой головой, прекрасно осознавая некую смутную опасность тех размышлений, которые накрывают его всё чаще в течении последнего времени. А от того и не спешил. Не пленная девушка была виной, а скорее общая, уже сложившаяся картина, которая только дополнилась, немного преобразилась с её появлением. Он ведь с самого начала остался тем, кто сохранил в себе то, что сам же и называл «светлой стороной». Что так ненавидел в нём Шерил и, пусть даже покрывая, не совсем одобряла Роад. Хотя Микк уже давно не видел своих человеческих друзей, и Темари стала тем, кто частично заменил ему ту тонкую нить, способную вывести его из лабиринта. Но он действительно привык к ней, потратив столько времени и сил на заботу о той, кого Граф сейчас без всяких сомнений использовал для самых болезненных, самых диких своих опытов. И они были связаны. Он не мог не пойти к ней. Увидев Вайзли, Тики совсем не удивился. Однако само по себе зрелище спящего в ворохе подушек Мудрости, прямо рядом с искомой им дверью, оказалось тем ещё шоком, заставив пару секунд просто смотреть и осознавать… Страдальчески вздохнув, Микк перешагнул через брата, решив просто его игнорировать. — Ну и почему ты такой невежливый, Удовольствие? — Вайзли сразу перестал притворяться спящим, возмущённо ворча, при этом даже не пытаясь встать и пододвинуться. — Обязательно было перешагивать через меня? А вдруг я перестану расти?! — Так ты же вроде уже вырос, и это твой окончательный рост. Но хорошо, в следующий раз я по тебе просто пройдусь. — Тики безразлично пожал плечами, обернувшись, чтобы пронаблюдать, как возмущённо начнёт размахивать руками Мудрость. — Я не это имел ввиду! Какой ещё следующий раз?! — Тогда не ложись там, где по тебе могут пройтись. В одно мгновение Вайзли будто собирался и дальше продолжить разыгрывать из себя клоуна, подражая их обожаемому Графу, а в следующее его лицо стало совершенно нечитаемым. Его тело расслабилось, он приподнялся на локтях, чтобы подложить руку под голову. Чуть улыбаясь, отчего уголки губ дрогнули, Мудрость прикрыл глаза, создавая ощущение чего-то неуловимо знакомого, вот только где Тики уже это видел? И всё же, ему нельзя было давать себя отвлечь. Вайзли наблюдал, следил. Демоническое око видит всё. — Может, просто ждал, когда же ты придёшь сюда, — негромкий, вкрадчивый тон, совсем не похожий на тот, дурашливый и нарочито громкий, который Ной использовал до этого. Микка вся эта показуха совершенно не впечатляла. — Ты что-то задержался, я думал, ты навестишь пленницу сразу, как Граф уйдёт. — В этом не было смысла, когда Тысячелетний только отбыл. Я бы и дальше не торопился, но нужно хорошо исполнять свои обязанности. — Тики привалился спиной к двери, сквозь одежу чувствуя холод металла. К чему всё это? Стальные двери, надсмотрщики. Изнутри комнату покрывает совсем иной материал, специально созданный исполнять функции сдерживающего барьера. Иначе ничто не удержало бы Нацухи и извращённый, но всё такой же яростный Гнев. — Какая замечательная сознательность и прекрасная верность. Я восхищён. — Светлые ресницы дрогнули, и жёлтые глаза из-под них взглянули пристально, хотя улыбка осталась всё такой же вежливой и ровным счётом ничего не значащей. Даже тон голоса никак не поменялся. Микк скопировал всё это в точности, отвешивая небольшой поклон. — Как и я. — Вайзли моргнул. — Ты подошёл к поручению Графа куда серьёзнее. Спать под дверями… Это даже мило. Уверен, Тысячелетнему это понравится. — П-правда? — почти щенячий восторг. Бледные щёки залились румянцем. Тики едва не фыркнул. Он тоже любил Графа, но считал, что тискать Тысячелетнего это всё же слишком. Как и вот такая бурная радость. Да, им всем хотелось, чтобы он гордился ими, чтобы он понимал их. Они все были зависимы от него. И всё же Граф не замечал страданий Удовольствия. А проявившийся в Нацухи Гнев был и вовсе по большей части проигнорирован. Микк сдержанно улыбнулся и кивнул. — Правда-правда. Но он не был бы рад, что ты ограничиваешь себя в солнце или хорошем сне в своей кровати. — Обдумывая слова брата, Вайзли растерянно кивнул с задумчивым, ещё сомневающиеся «угу». — Да, пожалуй, ты прав. Я не должен себя ограничивать… — бормотание Мудрости было едва слышно, но он быстро опомнился. Поднявшись на ноги, он спешно собрал все подушки, и добавил уже увереннее: — Оставляю всё на тебя. Граф не будет нами разочарован! Тики помахал ему вслед, дожидаясь, пока Вайзли не уйдёт достаточно далеко. Дверь, которую он всё ещё подпирал собой, была ужасающе холодной.

***

Внутри её комнаты, или скорее клетки, было темно, будто в склепе. И будто сам воздух трещал от могильного, загробного холода. Ни единый звук не касался слуха, пространство поглощало и те, что внутри, и то, что поступало снаружи. Микк почувствовал себя выдернутым из собственного тела в первые мгновения, окоченевшим, слепым и глухим, стоило только пересечь барьер. Но всего один щелчок пальцем, и чёрные стены стали излучать слабое свечение, что, однако, не добавило красок. Звук тоже вернулся — это тяжёлые, хриплые вдохи и выдохи Нацухи, сжавшейся в комок в дальнем углу. Тики сделал шаг к ней, раздумывая, как же он тогда слышал её, и девушка вздрогнула, поджала тощие ноги, обхватила себя дрожащими, такими же костлявыми руками, будто попыталась стянуть свои плечи, стать ещё меньше, чем уже была. — Эй, Чудик. — Микк остался стоять на месте. Он смотрел сверху вниз, запустив руки в карманы. Почему всё же пришёл сюда? Зачем решил увидеть всё своими глазами, хотя и так прекрасно осознавал, к чему всё идёт? Девушка, которую он не то чтобы знал, но видел достаточно долго, чтобы понимать, иссыхала, истончалась и вот-вот должна была исчезнуть. И он её не винил, кто угодно бы дал трещину, выпади такие испытания на его долю. В этом жалком трясущимся комке должен ли он забыть человека, который смеялся над ним, издевался, но даже когда сам испытывал боль, старался быть сильным? Микк должен был что-то для себя решить. Тики опустил взгляд в пол, подмечая, что он весь, да и стены тоже, измазаны в крови вперемешку с непонятной, вязкой жидкостью, которая периодически сочилась из стигматов, а иногда и ран Нацухи. Услужливое воображение сразу подкинуло пару образов того, как в очередном приступе ярости Нацухи ранит саму себя, а кровь брызгами хлещет во все стороны, пока не откроются стигматы и уже они не начнут кровоточить, но уже совсем не кровью. Сейчас и не скажешь, что в этом тщедушном теле столько силы и злобы. — Эй, Чудик. — Зачем он зовёт её, если не ждёт ответа? Чего добивается? На что-то надеется? — Эй, ты не хочешь пройтись? Выйти отсюда ненадолго? Выйти, чтобы потом вернуться. Довольно жестокое предложение, если хоть немного подумать. Но это всё, что Тики мог ей предложить. Нацухи не отвечала, но он ведь и не ждал, будто у него получится достучаться до запуганного, израненного зверька вот так сразу. Ной уселся на пол, доставая сигарету и закуривая. Почти привычная им картина. И как всегда, Тики долго молчал, рассматривая поднимающийся вверх сизый дым, клубившийся в воздухе и рассеивающийся, стоит только резко дыхнуть. — Он вернётся. И всё продолжится. Но ты не умрёшь. Не сразу. — Микк склонил голову набок, чтобы видеть реакцию, хотя это было совсем не обязательно. Он почувствовал, как ужас плеснулся внутри, ударился и отхлынул о немного окрепший за дни без пыток барьер между ними. Страх Темари ощущался горьким, ноющим ощущением. — Сначала он сведёт тебя с ума, заставит убить всех, кем ты дорожила. И мы ещё долго будем играть в эту затянувшуюся игру, которую так беспечно начал Тысячелетний. Он, знаешь, как большой ребёнок, за которым нужен глаз да глаз. Стоит упустить что-то… — Почему-то на губы полезла улыбка, совсем невеселая, безрадостная, кривая и жалкая. Тики никогда так не улыбался. — У тебя есть что сказать? Нацухи повернулась к нему, давая рассмотреть резко осунувшееся за последние дни лицо. Кожа на одной его половине теперь была серой. Губы девушка искусала, скорее даже изжевала почти что до мяса. Тёмные круги под глазами намекали на кошмары, не отпускающие её ни наяву, ни во сне. И, конечно, стигматы… Те, что на лбу измазаны в крови. Но был и новый, на шее. Совсем как у самого Микка. Тики позволил себе отвлечься на это, почувствовать нечто… кольнувшее его, как булавка палец, а потом посмотреть Темари в глаза. Один серый, а другой жёлтый. Взгляд потухший, измученный, застывший в шаге от падения в пропасть. Ной брал над ней верх. И она уже даже не плакала, как это было в последний день, когда он видел её вот так прямо перед собой. Нацухи едва слышно зашептала одними губами: — Ты пришёл издеваться? Это был осознанный, вполне спокойный вопрос с едва заметной ноткой злости. И всё же там была не только она. Тики изрядно удивился. Удивился он и своей радости, которую поспешил задушить сразу, как осознал. — Мне просто не хватает наших старых разговоров. В последнее время было совсем не до этого… И не сказать, что я доволен. — Услышь его сейчас кто-нибудь из Ноев, объясниться, что именно он имел ввиду без вранья оказалось бы непростой задачей. Но слова вырвались из него сами собой. Ведь так было всегда рядом с ней — он ходил по самому краю. И Темари конечно же дёрнулась, её лицо перекосило, и проклятия не посыпались на него только потому, что Нацухи сорвала голос. Ной внутри как всегда не был рад такому двуличию. Закашлявшись, она перевернулась на спину, и стала просто дышать, прикрыв глаза. Теперь Тики мог рассмотреть её всю. Серых пятен на её теле прибавилось, и они стали намного больше, почти не оставив участков белой кожи. А ещё белая одежда Ноев, выданная Графом будто в насмешку, очень странно смотрелась на измазанной в крови девушке. Такая же заляпанная, грязная. Так не должно быть. — Я правда могу выйти? — наконец спросила Темари, когда Микк уже даже не ждал ответа. Что она подумала о его словах? Скажи ему такое кто-то… Это было бы сложно игнорировать и оставить без внимания. Нет, ей нельзя выходить. Но он же действительно хотел с ней пройтись. — Вместе со мной — да, ненадолго. И если Вайзли узнает, боюсь, совсем не одобрит мою… — Микк фыркнул от того, какое слово пришло ему в голову, — доброту. — Да, не одобрит.

***

Они отправились глубоко в лес, в чащу, где можно дать себе волю. На таком расстоянии даже Вайзли вряд ли поймёт, что силу использует вовсе не Микк. — Зачем мы здесь? — Нацухи выглядела напряжённой. Тики поглядывал на неё и не мог разобраться, что же сам думает на этот счёт. Граф наверняка оставил Темари в том барьере не только из-за его надёжности. Там не было ничего, одна только пустота, абсолютная тьма, тишина, и ни крупицы тепла. Это должно если не свести с ума, то надломить и подвести к той точке, где ещё шаг — и возврата не будет. И хотя Нацухи сейчас выглядела спокойной, Микк замечал, как её передёргивает, как она остро реагирует на каждый звук, беспокойно оглядываясь, и как всё продолжающие трястись пальцы стискивают всё, до чего дотянутся, чтобы только сдержать последующее движение. Движение, чтобы наконец сжать шею Тики, и не придушить его за то предательство, которое он уже практически совершил. Или движение, чтобы пальцы собрались в кулак и обрушились в гневе на один из стволов ничего не сделавших ей деревьев. Она сдерживалась, и ничем хорошим это не обернётся. — Вздохнуть спокойнее. Подумать. Поговорить. Выплеснуть эмоции. Просто не быть там, где ты была. — Ной пожал плечами. Последнее оказалось весьма заманчивым, раз она решилась пойти. А ведь он был её врагом, тем, кто во всём виноват. И всё же Темари доверилась. — Зачем тебе это? — Вопрос, который и он задавал сам себе. — Если быть честным, то я… ещё не решил. Как раз в процессе. Для Ноя внутри неё эти неоднозначные слова стали последней каплей, и она с шипением набросилась на него. Микк позволил повалить себя на землю, поддавшись на передавшийся и ему гнев, но быстро справился с этим чувством. Отражая посыпавшиеся на него мощные удары, он всматривался в чужое лицо и пытался понять, что же именно хочет сделать и что чувствует. Но всё прервалось так же быстро, как началось. Темари резко замерла, сгорбившись от кашля, сотрясавшего всё её хрупкое тело, будто из неё пыталось выйти само нутро, все органы, кости, всё, что только можно. Из-под прижавшихся ко рту и шее ладоней полилась тёмная, вязкая жидкость, которая даже кровью не пахла. Стигматы на лбу тоже принялись кровоточить, и несколько капель упало не менее ошарашенному происходящим Микку на лицо. — Темная материя. И кровь. — Он сипло выдохнул, потому что в свою первую атаку она всё же успела достаточно сильно сжать его горло. Темари с трудом слезла с него, села рядом, обхватив себя руками и принимаясь раскачиваться взад-вперёд, пока кровь продолжила литься по лицу и шее. Кашель ослаб, но не закончился. — Скажи мне, Тики… Ты правда думаешь, что всё продолжится? Что Граф вернётся, и ещё долго будет мучать меня, просто потому что всё это любопытно, но не более?! Я так больше не могу! Я просто не вынесу ещё! Ещё и ещё! — Нацухи провела руками по лицу, размазывая на нём залившую руки кровь и Тёмную Материю. Из её груди вместе с бульканьем крови вырвался всхлип. Микк молчал, тоже сев и прислонившись к дереву, но не в силах отвести взгляд от чужого лица. Нацухи тяжело поднялась на ноги, Тёмная Материя вперемешку с кровью полились у неё изо рта, будто девушку тошнило. До этого собираясь куда-то идти, она остановилась. — Посмотри на это, Тики… Что это, Тики? Почему это теперь часть меня? — Темари бормотала едва слышно и будто в бреду потянула к кровавой луже руки. Слёзы потекли из глаз, скатываясь вниз по лицу, оставляя на нём почти незаметные светлые дорожки. Она едва стояла на дрожащих, подкашивающихся ногах и, казалось, вот-вот упадёт. Тики опустил взгляд вслед за руками и похолодел, уловив слабое движение в этом вязком, буро-чёрном нечто. Микк молчал. Нацухи, кивнув самой себе, ухватилась за ближайшее дерево, чтобы пробить его насквозь одним ударом. Она отшвырнула упавший на землю ствол легко, но с такой яростью, что оставшийся в стороне Тики напрягся — как бы её гнев не обрушился сейчас на него. Он мог с ней справиться, но просто не хотел, лишь наблюдая. Тёмная материя, собравшись в один плотный комок, вслед за Темари пробила другое дерево, пока девушка выкашливала ещё порцию. Треск дерева не стихал даже когда начинался очередной приступ кашля, а затем прибавлялись и звуки крови, льющейся изо рта на землю. И ком Тёмной Материи всё рос и рос, пока Нацухи совсем не ослабла от потери крови и не упала среди поваленных деревьев. Из горла и груди вместо нормальных вдохов слышались хрипы. — Чудик. — Он приблизился, по-прежнему не зная, что ему делать. А что сказать сейчас — тем более не представлял. Ему хотелось ей помочь. Но он и так уже слишком близок к тому, чтобы считаться предателем. Микк верен Графу, он любил его, он был частью семьи. Видеть Нацухи, захлёбывающейся, истекающей кровью и совершенно не похожей на ту, что он знал, однако, тоже не доставляло ему удовольствия. — Не говори. Ничего. — Нацухи изо всех сил зажмурилась, сдерживая кашель. — Реши уже. Хоть что-нибудь.