Ожерелье Артемиды

И вот настал день охоты на вепря. Наконец, все гости собрались, чтобы попытать счастья, и никто из хелленских героев не мог бы потом сказать, что его обошли приглашением. Собравшись вместе, объединенные общей страстью, они составляли внушительный отряд. Все лучшие мужи шли налегке, вооруженные лишь охотничьими копьями и луками. Сопровождающие их воины несли запасное оружие и припасы, несли и щиты, закинув их на спину - чтобы закрыть своего господина, если он будет ранен и не сможет защищаться, чтобы внести в город богатую добычу, а если понадобится - и тела убитых. Потому что никто не мог быть уверен, что вернется живым. - Другой противник на месте этого вепря, пожалуй, удрал бы без боя, увидев нас, - пошутил Левкон, стремясь скрыть за весельем непрошенное беспокойство. - Он не отступит, - уверенно отозвался Терон. - Я уже знаю эту тварь: людей он совсем не боится. Дайте ему только услышать нас, и он сам выбежит навстречу. Тогда уж успевайте только нацеливать стрелы и метать копья, раньше чем он сам успеет ударить. Левкон только пожал плечами. - Позаботься об Аэлле, доблестный Терон. А я не женщина! Аэлла, идущая рядом с бионтским царевичем во главе отряда, обернулась и молча погрозила двоюродному брату кулаком. Кое-кто из гостей расхохотался, не особенно сдерживаясь. На обычной охоте следовало идти тихо, но только не на этой. Терон сказал правду: чем быстрее узнает об их присутствии чудовищный вепрь, тем раньше выйдет им навстречу. Собак с собой не взяли: они боялись вепря, и их не удалось бы на него натравить. И Терон с Аэллой шли впереди, отыскивая следы. Лунная Дева не знала лесов вокруг Бионта, но распознавать следы учили всех жриц Артемиды-Охотницы. И она бесшумно, как ее учили, шла рядом с Тероном, отыскивая малейшие признаки присутствия зверя. Впрочем, искать пришлось недолго. В молодой дубовой рощице вся земля оказалась вспахана, словно плугом, а часть деревьев и выкорчеваны с корнем. Виновника преступлений выдавали отпечатки острых и длинных раздвоенных копыт. Они были раза в три больше, чем у обычного кабана! Разом смолкли разговоры и шутки. Каждый из охотников мог теперь воочию представить размеры и силу такого зверя. Нет, разумеется, никто из них не выдал бы своих сомнений, и тем более - не повернул бы назад, но все они стали серьезны. Терон миновал рощу и повел отряд в глубь лесной чащи, по проложенной вепрем тропе. Теперь уж и самый никчемный следопыт смог бы вести их: вепрь прокатился здесь, как валун, летящий с горы, и его тропу отмечали по обе стороны примятые травы, изломанные, искрошенные кусты и мелькая поросль деревьев. Там, где ступали его копыта, оставались черные проплешины взрытой земли. Где-то позади голос силача Акмона приглушенно прогудел: - Меня, кажется, еще никто не осмелился обозвать трусом, но таких зверьков я у себя в Меране не встречал! Наши лесные кабаны - поросята перед этим. Видно, Богиня и вправду злится! Терон ничего не ответил. Ему тоже было о чем подумать. Его дядя Плексипп все же напросился на охоту, и, хоть он и клялся, что не пил накануне вина, и ночь провел спокойно, а не как обычно, в обществе веселых девушек, царевич все же предпочел бы обойтись без него. А главное - следовало позаботиться, чтобы гости, по возможности, ушли живыми и довольными, и эта охота не принесла Бионту новых распрей. Но, стоило ему взглянуть на Аэллу, гордую и стройную, как сама Богиня-Дева, как ему сразу становилось теплее, и он чувствовал в себе новые силы. Тропа, проложенная вепрем, привела охотников к большому лесному гроту, некогда скрытому в пышных зарослях лавра и дикой вишни. В то время, вероятно, его охотно избрала бы своим жилищем любая нимфа этих лесов. Но пришел свирепый вепрь Артемиды, вытоптал и переломал стройные деревца, обглодал поблизости все съедобные растения - черной и пустой, словно выжженной стала земля вокруг логова чудовищного вепря. Терон подал знак, и воины, пришедшие вместе с отрядом, принялись изо всех сил бить в медные тимпаны, стучать древками копий о щиты и орать, точно сатиры на празднике Диониса. Эти ужасающие звуки должны были выманить вепря из логова. Охотники выстроились полукругом у темного отверстия, как Лунные Девы, поджидая быка. И он рванулся навстречу, как будто прямо из недр Матери-Земли, пошел стремительно, как боевая колесница. Аэлла явственно разглядела его огромную голову, длиннющие белоснежные клыки, неприятно напомнившие и длиной, и формой кривые мечи зархитов, кроваво-красные глазки зверя. Весь он выглядел воплощением свирепости и неодолимой мощи; но странным образом был быстрее и подвижнее обычного кабана. Так Царь Быков на Испытаниях Артемиды отличается от толстой неуклюжей деревенской скотины. Лес копий устремился навстречу вепрю. Первым ударил Адраст, но его копье пролетело чуть выше и, вместо того, чтобы пронзить глаз, ударилось в лоб зверю, а тот был словно отлит из меди. Копье ударилось и бессильно упало под копыта вепрю, чтобы переломиться пополам, сокрушенное мстительным зверем. А в следующий миг вепрь, злобно рыча и хлопая большими ушами, устремился прямо на Адраста, и тот спасся, лишь отскочив в сторону, не успев даже взять у своих воинов второго копья. В этот момент сразу несколько копий зацепили бока вепря, но ни одно не вонзилось достаточно глубоко хотя бы для серьезной раны. Вепрь, потеряв из виду Адраста, развернулся с быстротой, кажущейся немыслимой для такого массивного зверя. Аэлла посылала в него одну стрелу за другой, но напрасно. Стрелы из тяжелого боевого лука, пробивающие доспехи варваров из бычьей кожи, обшитой медью, не могли пронзить толстую шкуру вепря. С громким проклятьем она отшвырнула бесполезное оружие и схватилась за секиру, собираясь метнуть ее. Вот сейчас, подпустить вепря поближе, и бросить, лучше к середине морды или ближе к концу его невероятно длинного рыла... Уже готова была метнуть секиру Аэлла, но в последний момент ее оттолкнул в сторону Левкон. Он не намерен был уступать победу кому бы то ни было, а тем более женщине, пусть и двоюродной сестре. Он изо всех сил бросил копье, и то со свистом рассекло воздух, и... пролетело слишком высоко, срезав лишь край уха у зверя. Рана не могла быть опасной, но боль еще сильнее разъярила могучего зверя. Он взревел еще страшнее - этот звук можно назвать хрюканьем, потому что его издал кабан; но едва ли хоть один лев в хелленских землях смог бы так зарычать. И бросился на Левкона. Все произошло так стремительно, что никто не успел не только вмешаться - даже крикнуть. Левкон взлетел на воздух, подброшенный ударом огромной головы зверя, пронзенный сразу обоими клыками-серпами, до основания окрасившимися кровью. Он упал наземь, содрогаясь в агонии, и лишь тогда закричал, пронзительно и безнадежно. И тогда завопили и другие охотники, своими глазами увидев, как убивает страшный вепрь. - А-а-о-и-и! - Аэлла выкрикнула боевой клич Лунных Дев, резкий и пронзительный, как крик сокола. В следующий миг собравшимся показалось, что скорбь о родственнике лишила ее рассудка. Когда вепрь бросился вперед, проламывая живую стену охотников, отбрасывая, как зайца, могучего Акмона, расталкивая Эвмена и Фегея, Аэлла сама выбежала ему навстречу и, взвившись на воздух, упала прямо на спину вепрю. Тот снова взревел и, высоко подпрыгнув, метнулся в сторону, к лесу. Вломился в заросли, видимо, надеясь сбить со своей спины непрошеную всадницу. И действительно, Аэлле нельзя было терять время: ветки уже хлестали ее по лицу и груди, а у вепря не было бычьих рогов, чтобы держаться за них. Девушка поняла, что и размахнуться секирой для настоящего удара не получится. Но она еще носила нож, закрепленный в ножнах на ремешке сандалии. Аэлла выхватила его и вонзила прямо в глубокую глазницу вепря, в его запавший, горящий кровавым блеском глаз. - Получай! Это тебе за Левкона! - воскликнула она. В это время Терон уже бросился следом за прорвавшим оцепление вепрем, уносящим Аэллу. Он отвлекся, чтобы взглянуть, что с Левконом. Феранский царевич доживал последние минуты, он был распластан пополам, точно сам превратился в охотничью добычу, и из ран ручьями лилась кровь. Губы, покрывшиеся пеной, смешанной с кровью, дрогнули, произнеся чье-то имя, но Терон не смог ничего разобрать. Он закрыл умирающему глаза, схватил копье и бросился вслед за вепрем, опережая остальных охотников. Он успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как наполовину ослепленный вепрь мечется среди деревьев, совершая все более невероятные прыжки. Аэлла не могла даже прицелиться, чтобы выколоть ему и второй глаз. - Аэлла, прыгай! - воскликнул Терон, мгновенно оценив обстановку. Он оказался прав - вряд ли бы кому-то, кроме Аэллы, удался такой безумный прыжок. Но она, снова взвившись над головой зверя, не прыгнула, а пролетела, планируя, как огромная птица, и приземлилась на камень за спиной Терона. И он сразу же бросил копье. Со всей силы оно вонзилось в грудь бешено мчащемуся зверю, под левую лопатку, прямо в сердце. Вепрь рухнул на бок, ломая при падении копье Терона. Потом вытянулся во всю свою великанскую длину и затих. - Эвоэ! - хрипло выкрикнула Аэлла. - Ты убил его! - Ты это сделала вместе со мной, а рисковала гораздо больше, моя львица, - таким же хриплым голосом ответил Терон. Она подошла к нему, шатаясь от усталости, и обняла за талию. Через несколько мгновений тихо спросила: - Левкон? - Умер, - ответил, склонив голову, Терон. - И еще двое воинов. - Да будут к нему... к ним благосклонны Владыка Подземного Мира Аид и Персефона, Царица Блаженных Полян, - тихо проговорила Аэлла. В это время послышались торопливые шаги, и к месту убийства вепря вышли остальные охотники. Они держали копья наготове, собираясь продолжить битву, но увидели, что опоздали. - Охота закончена, благородные гости, - произнес Терон, отрубая секирой чудовищную голову вепря. - Победили я и Аэлла. Но я уступаю награду той, что первой ранила зверя, и в память о доблестном царевиче Левконе. Пусть Фера получит и голову, и шкуру вепря! Он говорил уверенно и твердо, так что никто из гостей не осмелился оспаривать его решение. Даже Адраст молчал, и никто сейчас не взялся бы угадать, о чем он думает. Но вот из скопления бионтийских воинов выбрался Плексипп и направился к племяннику. При первом взгляде на него Терон понял, что тот все-таки сумел добыть перед охотой вина - не настолько много, чтобы совершенно опьянеть и обо всем забыть, но достаточно, чтобы возомнить себя могучим и непобедимым и стать самоуверенней гигантов, собиравшихся захватить Олимп. - Что это ты творишь, глупый мальчишка?! - воскликнул Плексипп. - Собираешься ограбить Бионт? Хочешь отдать добычу своей девке? Все знают, что она твоя... - он добавил неприличное слово, каким и в самом дешевом притоне назвали бы не каждую гетеру. - Замолчи! - Терон поднял сжатый кулак. Те, кто был рядом, увидели, как исказилось его лицо, как синие глаза побелели от ярости, затмевающей душу и разум. Но он еще сдержался тогда. - Ради моей матери я еще щажу тебя. Уйди сейчас же, не то я забуду, что ты ее брат! Но Плексиппу упоминание его царственной сестры придало смелости, и он только захохотал в ответ. - Зато твоя матушка про меня никогда не забудет! Она мне предсказала, что я убью вепря, все гости видели! Так будет справедливо: бионтский вепрь останется в Бионте! - Уйди, дядя! Не ты убил вепря, не тебе решать! - Это была случайность! - не сдавался Плексипп. - Он мог быть моим трофеем. Он должен быть моим! Отдай мне его! Терон замахнулся, собираясь оттолкнуть родственника в сторону, но тот уже схватил секиру, так что царевич едва успел перехватить его руку и забрать ее. Это было нетрудно, совсем не то что недавний поединок с Адрастом. Оттолкнув Плексиппа, он швырнул прочь секиру. Брат царицы бросился за ней с громким воплем. Огромный топор с тяжелым дубовым обухом перевернулся на лету и опустился на голову Плексиппу. Тот рухнул лицом вниз, как бык, и замер без движения. Мертвый. Грустным было возвращение охотников в город, более напоминающим похоронную процессию. Правда, впереди двое воинов несли водруженную на щит кабанью голову, и все могли убедиться, что цель охоты достигнута, а бионтийские поселяне избавлены от напасти. Но позади, тоже на щитах, широких и длинных, несли тела Левкона, Плексиппа и еще двух воинов, убитых вепрем.И вряд ли кто-то мог торжествовать - во всяком случае, не главные герои этой охоты. У ворот дворца их встретил царь Архелай. Он был во всем черном, без всяких знаков власти, и выглядел самым обычным стариком, сгорбленным под бременем лет и невзгод. Найдя взглядом сына, царь произнес надтреснутым голосом, похожим на карканье старого ворона: - Она уже знает все. Огонь очага показал ей, что случилось. - Мама? - сразу понял Терон. Он тоже сник, даже отшатнулся, но вспомнил, что на него по-прежнему смотрят. - Она глядит в огонь, с того времени, как вы ушли. Даже не шевельнулась ни разу за все время, так и стоит на коленях у очага, не отводя глаз, будто окаменела. Только раз страшно закричала и сказала, не отворачиваясь: "Мой сын убил моего брата!" Терон, как ты теперь станешь смотреть ей в глаза? - Я не хотел этого, - произнес царевич, но тут же оборвал себя: - Я должен ей все объяснить. Нашим гостям лучше этого не видеть... - Я пойду с тобой, - твердо заявила Аэлла. Он сжал ее руку. - Пойдем. В огромном, во всю длину стены, очаге догорал огонь. Последние обгорелые головни, еще не успевшие рассыпаться пеплом, вспыхивали отдельными язычками пламени и скоро гасли. У очага действительно стояла на коленях, прямо на каменном полу, царица Агата. Серым, как пепел, было ее платье и покрывало, упавшее с головы, таким же серым оказалось и ее лицо, когда она повернулась к вошедшим, едва погас огонь. - Ты... - она увидела Терона, и голос ее сначала тоже послышался невесомым шелестом оседающего пепла, но с каждым словом все больше набирал силу. - Ты, убийца моего брата, поднявший руку на родственника по матери! Или ты не знаешь, что родство по матери испокон веков было важнее отцовского?! Лучше бы ты сам умер, прежде чем совершить это преступление! Терон стал белее стены, к которой прислонился, чтобы не упасть, точно смертельно раненый. Выставил вперед руки ладонями вверх, будто молился или, вернее, умолял. - Мама, подумай, что ты говоришь! Я понимаю твою скорбь, но Плексиппа уже не вернешь, и я сделал это случайно. Рок властвовал надо мной. Теперь уже ничего не изменить. Неужели ты предпочла бы, чтобы Плексипп жил, а я умер? - Да! - пронзительно выкрикнула царица, так что ее вопль взлетел под высокие своды зала, отдаваясь от каменных стен. - Да, хотела бы! Ибо он мой брат, и у меня нет другого! Если Боги призовут моего мужа, я еще могу выйти замуж, и другого сына еще смогу родить взамен тебя, неблагодарное Тартарово чудовище, а других братьев у меня уже не будет, потому что наши родители давно мертвы, мертвы! С этим криком она вновь упала на колени и закрыла голову руками, повторяя про себя: "Мертвы, мертвы, мертвы!" Терон подошел к матери и хотел поднять ее, но царица с силой ударила его по лицу - в тишине Большого Зала, онемевшего после ее ужасных слов, звук пощечины раздался как щелканье бича. - Агата! - воскликнул царь, но она его даже не заметила. Видела перед собой лишь сына, вернее - того, кем он теперь стал для нее. - Я уже сказала тебе, убийца, что у тебя нет больше матери! Ты отверженный, и никто больше не вспомнит о родстве с тобой. Пусть все демоны Тартара вечно преследуют тебя, и при жизни, и после смерти! Я видела: недолго осталось, скоро их месть и тебя отправит на погребальный костер! - Царица, во имя Зевса и Геры, прошу тебя, успокойся и не предсказывай несчастий! - вмешалась и Аэлла. Но напрасно - царица Агата лишь скользнула по ней взглядом и снова обернулась к Терону: - А-а, для тебя просят пощады ради Богов Олимпа? Но это зря: не помогут они тебе, и ты теперь не в их руках! Ты еще дышишь, но уже обречен Богам Подземного Мира! Я видела в огне, что будет с тобой! Огонь открывает мне тайны, и огонь скоро сожжет тебя изнутри. Иди, и будь проклят! Бледная, с распущенными змеящимися волосами, с неподвижными, немигающими глазами, царица Агата выглядела как некая богиня мести, как сама неумолимая Немезида, не знающая пощады. Выкрикнув свои последние слова, она выбежала из зала, направившись к лестнице, ведущей в ее покои. Никто не посмел ее остановить. Царь рухнул в свое кресло, пытаясь собраться с силами, чтобы достойно встретить новые несчастья, обрушившиеся на его дом. А Терон отер ладонью холодный пот со лба. Печально взглянул на Аэллу. - Мне жаль, что так получается, да еще при тебе, - тихо проговорил он. - Но все же хорошо, что мы не успели пожениться, как хотели... - Хотели? - переспросила Аэлла высоким звенящим голосом, почти как ее боевой клич. - Разве ты больше не хочешь жениться на мне? - Я вовсе не это хотел сказать! - воскликнул Терон. - Я думал, что ты сама не захочешь... Ты ведь слышала - я проклят. - Я помогу тебе справиться с проклятием, - обещала Аэлла. - И твоя мать сама не понимала, что говорит. Она простит тебя, как только успокоится. Боги не допустят сбыться проклятию, произнесенному в полубезумном состоянии. Ты поедешь со мной в Феру, и царь Геланор очистит тебя от крови Плексиппа. - Или проклянет меня еще раз, за то, что я не спас его сына, - Терон грустно усмехнулся. - Левкон... - глухо проговорила Аэлла. - Да, царю будет трудно смириться с его гибелью. Да и всем феранцам тоже - они очень любили его. И феранский трон лишится надежной опоры... Но никто не посмеет обвинить в случившемся тебя, Терон! И царь Геланор так не скажет даже в самом страшном горе. Он знал, как его сын любит охоту, и гордился тем, что он не боится бросать вызов и самым страшным зверям. Не он первый, не он последний... А когда пройдет срок траура, мы поженимся. К этому времени ты сможешь вернуться домой. Терон слушал ее горячую, убежденную речь и отчаянно хотел ей поверить. В ушах его еще звучало произнесенное матерью проклятье, и его сердце сжималось, как ледяной комок, и только обещания Аэллы пытались его отогреть. Если бы она оказалась права... Он заставил себя улыбнуться уголками губ и протянул невесте руку. Эту ночь им следовало бы провести в одиночестве, молясь об умерших и о самих себе. Так указывали все обычаи, и так сказал бы любой из жрецов, если бы к нему обратились за советом. Но Терон с Аэллой не спрашивали совета ни у кого. И вот, вечером после пышных похорон Плексиппа, - царь Архелай не поскупился, проводил в царство Аида своего родственника с лучшей славой, чем тот имел при жизни, - Аэлла не выдержала одиночества. В подвале царского дворца сейчас лежало тело Левкона, в гробу из кедра, залитое смесью меда и душистых смол, чтобы задержать тление и доставить его в Феру. Аэлла представила, как сообщит царю Геланору и царице Климене о гибели старшего сына. Царь ничего не скажет, наверное, лишь в одночасье постареет на десять лет. А царица, наверное, заплачет, быть может, потеряет сознание. Она всегда переживала за своих детей. А что будет с Ферой, лишившейся наследника? Левкон был порой слишком горяч и самонадеян, но он - уже воин, готовый сражаться за свое царство. Аминтор сможет вполне заменить его не раньше, чем через шесть лет. Есть ли эти годы у Феры, над которой давно нависает угроза варваров-зархитов? Аэлла сомневалась в этом. Вот если бы Эйрена могла стать наследницей трона и командующей войском! Ведь она умеет сражаться не хуже своего несчастного брата, а воспитание в храме Артемиды и Испытания с быками не только закалили ее, не только научили стремительно двигаться, но и молниеносно принимать нужные решения. Но, увы, женщина-царь - это против обычая, а кроме того, тогда уж войны с Фойрагом точно не миновать. Сон никак не спускался к усталой Аэлле, она лежала и думала, что будет дальше с ее народом, думала и о Тероне, которому сейчас, должно быть, еще хуже, чем ей - наедине со своим проклятием... Наконец, не выдержав, она поднялась и надела свою привычную черную тунику - прикосновение ткани к рагоряченной коже показалось холодным. Сандалий обувать не стала - ей было привычно ходить босиком, а разбудить кого-то во дворце совсем не хотелось. И все же, как ни тихо двигалась Лунная Дева, проскользнуть совершенно незамеченной ей не удалось. За одним из поворотов навстречу ей вышла из темноты высокая фигура. Светильник в руке девушки испуганно замерцал, по стене метнулась громадная тень. Аэлла схватилась за висящую на поясе секиру, но тут же опустила руку. Перед ней стоял Адраст. - Чем обязана такой встрече? - протянула молодая женщина. - Я знал, что ты пойдешь здесь. Догадался, что захочешь утешить своего возлюбленного и в эту ночь. Я хотел поговорить с тобой, Аэлла! - О чем? - ее брови высоко взметнулись. - О тебе, доблестная Аэлла. Я знаю, сейчас ты любишь Терона, хоть его и прокляла собственная мать. Подумай - ведь такие проклятия всегда сбываются, царица Агата, к тому же, владеет тайной силой, или, скорее, та владеет ею, - у нее оно точно исполнится. - И ты хочешь, чтобы я оставила Терона? - еще приглушенным, но уже закипающим гневом голосом воскликнула Аэлла. - Нет, Адраст, тебе не на что надеяться! Мы оба в гостях здесь, и на сегодняшний день уже слишком много смертей, только поэтому я не предлагаю тебе бой! Он отступил на шаг, глядя на девушку с восхищением, несвойственным ему прежде. На охоте он видел, на что она способна, и теперь, во всяком случае, начинал понимать, что значит Лунная Дева Артемиды. - Гордая Аэлла, непреклонная Аэлла! - произнес он горячим и вместе с тем вкрадчивым голосом. - Я знаю, что сейчас, - он сделал ударение на этом слове, - у меня нет надежды поколебать твою любовь к Терону. Но я согласен ждать, сколько потребуется, хотя бы и долгие годы. Рано или поздно я сумею добиться твоей любви, Аэлла! Я получу ее, как получил Зеоклейское царство, ты слышишь! Скажи это кто другой, она лишь рассмеялась бы ему в лицо; но в словах Адраста слышалась такая уверенность, такое полное осознание своей силы и умение ей пользоваться, что Аэлла на миг смутилась. Нельзя было отмахнуться от его слов или счесть их бредом сумасшедшего! Ей довелось повидать немало царей, вождей и полководцев, но ни в ком она не встречала такой несокрушимой уверенности, как у Адраста. Женщине пришлось признать, что лет десять назад, в своем первом бою, пожалуй, она была бы счастлива пойти за ним. Но сейчас - нет, сейчас она ему не добыча. И она ответила, как могла спокойно: - Жди, великий царь, коли терпения хватит! - Я уже сказал: когда надо, у меня его бывает достаточно, - ответил, понизив голос, Адраст. - Иди сейчас к своему Терону, но я клянусь: когда-нибудь ты точно так же придешь ко мне! Клянусь Зевсом Олимпийским, своим покровителем, и всеми богами, небесными и подземными, что ты еще полюбишь меня! Клянусь в том же Великой Клятвой - Рекой Стикс и Богами Возмездия! Пусть они услышат, если я нарушу Клятву! Аэлла отшатнулась от него, как от змеи. Светильник в ее руке затрепетал и погас, задутый ее стремительным движением. В каменной кладке стены послышался зловещий скрип. И уже из темноты послышался голос девушки, убегающей по коридору: - Не клянись зря, Адраст, все равно не поможет! Я люблю Терона, и попробуй только повредить ему или мне! Она убежала, а Адраст еще долго стоял на месте, скрежеща зубами от ярости. Потом услышал, как со скрипом поворачивается камень в стене, казавшейся сплошной; как часть стены отодвигается, открывая темный проем. И оттуда вышла старуха. Сначала она показалась Адрасту ожившим сгустком мрака - на ней были черные одежды, полностью сливающиеся с темнотой вокруг. Голова была покрыта закрывающим лоб черным покрывалом, и из-под него глядели черные глаза, тусклые, без блеска, как два черных камешка. Даже лицо и руки старухи казались землисто-оливковыми, как земля на могиле. Старуха была маленькой, иссохшей - ее черное одеяние казалось слишком широким для нее, точно она носила его всю жизнь, с самой молодости, если только она была когда-то молодой. Адраст в этом усомнился, глядя на нее. И старуха заговорила, качая головой и усмехаясь своими впалыми губами: - Опасную клятву ты дал, великий царь! Опасное имя себе взял, променял свою славу на имя от подземных богов! Они тебя давно заметили. Хочешь ли стать их рукой на земле? - Замолчи, старая колдунья! - зарычал Адраст; в нем еще не упала та волна новых сил и энергии, которую он считал даром Зевса, с помощью которой он привык действовать и побеждать. - Я не хочу слушать твоих предсказаний, кем бы ты ни была. Можешь каркать на ухо кому-нибудь другому! - Я - жрица великих богов, гораздо более древних, чем твой Зевс и другие небесные боги, которым молитесь вы, мужчины, в своем безумном честолюбии, - покачала головой старуха. - Иди, если хочешь, но ты сам не знаешь, что обещал! - Я всегда знаю, чего хочу! - ответил Адраст и ушел прочь широким шагом, не оглядываясь. А старая жрица еще долго стояла в полной темноте, почти невидимая, и смотрела ему вслед, качая головой. Когда шаги царя Зеоклеи смолкли вдалеке, она проговорила глухим, сиплым голосом: - Ты сам не знаешь, какую клятву дал, великий царь, а если бы понял, что она значит, твои волосы стали бы дыбом от ужаса. Даже сами Боги не смеют нарушить эту клятву. Те, кому она предназначается, услышали и приняли ее. Теперь ее нельзя не исполнить. Если могучий Адраст не получит дочь Северного Ветра, все хелленские земли дорого за это заплатят! Когда умирает любовь, остается лишь гордость и жажда власти. Война огненным колесом прокатится по хелленским царствам, чума и голод разорят их, Керы-Беды станут терзать людей железными когтями. Но, чтобы выполнить Клятву, нужна жертва, и ее придется принести, - жрица замолчала и размышляла несколько мгновений, сцепив вместе обе руки с иссохшими крючковатыми пальцами, похожими на когти коршуна. Наконец, проговорила едва слышно: - Мне жаль тебя, царевич Терон. Я видела, как ты родился, помню тебя маленьким мальчиком, наблюдала, как ты становишься могучим воином. Но по-другому нельзя! Она шагнула вновь в проем, из которого появилась, и каменная стена сомкнулась за ней. Наутро, едва рассвело, Адраст уехал. Терон с Аэллой, разбуженные громким стуком копыт и колес, видели в окно, как он промчался на огненно-рыжем Арейоне, не оглядываясь и, казалось, не заботясь, следуют ли за ним его воины. Видели - и обрадовались: им показалось в тот момент, что с Адрастом их оставляют и другие беды, уже наступившие и обещанные. И Терон готов был в это утро поверить, что проклятье удастся снять. Он согласился, наконец, поехать с Аэллой в Феру, через несколько дней, когда тело Левкона будет надлежащим образом забальзамировано. В это утро они собирались провести тренировку на мечах. Без доспехов - это был риск для бойцов, менее уверенных друг в друге, однако бионтийский царевич и Лунная Дева твердо знали, что справятся. Нескольких дней и ночей им хватило, чтобы узнать друг друга лучше, чем иным удается за всю жизнь. Одного взгляда, движения руки, скользнувшей по губам тени улыбки, было достаточно, чтобы понять мысли друг друга. И они не хотели закрываться слоями кожи и меди. Завтракать перед боем не стали, лишь поели немного фруктов и выпили по чаше десятилетнего вина. Оно было терпким на вкус и очень темным. Раб, принеся его, осторожно поставил перед ними чаши: Терону - его любимую золотую, с гравировкой в виде львов, идущих сквозь заросли, Аэлле - серебряную, с медведицей, кормящей молоком жрицу Артемиды. Во дворе было холодно: ночью прошел дождь, и, хоть и не смог размыть землю, утоптанную множеством ног и копыт, но в каждой колдобине блестела вода. Пришлось еще поискать место, где не придется месить грязь. Терон поежился, задергивая поплотнее хитон, оставлявший руки открытыми. - Давай уже начнем поскорее, а то сегодня холодно, как в горах на севере. Я хочу скорее начать двигаться, - сказал он. Аэлла с удивлением взглянула на своего спутника, - было холодно, но не для закаленного воина, - но, взглянув на бледное лицо Терона, не стала ничего спрашивать. Они заняли боевую стойку - царевич лицом к солнцу, золотившему его волосы, а девушка против. Первый удар был за ней, но Аэлла не спешила, держа на весу обнаженный меч со знаками Богини на рукояти. По правде говоря, ей был не слишком привычен меч, обычно Лунные Девы сражались секирами - самым древним, а потому и наиболее угодным Артемиде оружием. Меч был для нее как новая лошадь, которую надо сначала испытать, а потом уж доверять свою жизнь в битве. Но вот она приноровилась и ударила, сверху вниз, со свистом вспоров воздух перед самым лицом и грудью Терона. Будь это в настоящем бою, враг вряд ли сумел бы уклониться. Но царевич легко отступил, будто танцуя, и сам провел серию ударов, заставляя Аэллу, в свою очередь, уклоняться и закрываться. Оба бронзовых лезвия двигались с такой скоростью, что стали невидимы, как спицы в колесе бешено мчащейся колесницы, только вокруг бойцов вращались два вихря. Пение мечей, грозная радость битвы воодушевили Терона, прогоняя печаль и невольный страх, что внушало ему проклятие матери. Он даже смог улыбнуться, собираясь отразить очередной удар Аэллы... И вдруг глухо вскрикнул, закрывая глаза руками. Аэлла едва успела отдернуть меч, чуть не вонзившийся ему в бок. Подбежала к нему, схватила за плечи. - Что случилось, что?! - воскликнула она, холодея от ужаса. Он осторожно отнял руки от глаз, повертел пальцами, как будто проверяя, видит ли их... - Не знаю... - растерянно протянул он, выпрямляясь. - Ничего, уже все прошло. Должно быть, я слишком долго был лицом к Гелиосу в его колеснице, и солнечное копье ударило меня по глазам. Теперь все прошло. Давай продолжать. - Терон, нельзя, лучше вернуться под крышу, - обеспокоенно возразила девушка. Но царевич ответил, сдвинув брови: - Спасибо тебе за заботу, но я не ребенок, и сам решаю, что для меня лучше. Не пытайся указывать мне, даже когда мы поженимся. Именно теперь мне нужно продолжить этот бой. Он и вправду выглядел здоровым, и глядел вполне ясно, вот только стал еще бледнее прежнего. И Аэлла нехотя согласилась, лишь предложила изменить позиции. Теперь за спиной Терона лежала большая лужа, зато он стоял в тени. Снова и снова скрещивались бронзовые мечи; уже руки обоих бойцов заныли от усталости, их обнаженные руки блестели от пота, как бока скачущих лошадей. У Терона на лбу тоже выступил пот, но Аэлла не решилась больше ничего говорить, хоть и видела, как его брови все больше сходятся одной линией. Но вот с ним начало твориться что-то неладное. Еще недавно такие сильные руки задрожали, и меч выпал из них. Терон пошатнулся, словно от невидимой раны, сделал несколько неверных шагов, и рухнул на колени прямо в лужу, прежде чем Аэлла успела его подхватить. - Что... что с тобой? - спрашивала она, сама вся бледная, дрожа от подступающего ужаса, как самая обычная женщина. Жестокая судорога заставила Терона согнуться пополам, он корчился и извивался в грязной воде, хватая ее скрюченными пальцами, пачкая в ней лицо и золотые волосы. Но голос Аэллы звал его, и он смог предельным усилием воли выпрямиться и найти мутнеющим взором ее лицо, прекрасное даже сейчас, в ужасе и отчаянии. Прохрипел еле слышно: - Это проклятие, Аэлла... Она сказала: "Скоро огонь сожжет тебя изнутри". Вот... оно и пришло... Потом снова, болезненно корчась, вытянулся на земле. Его рвало густой, запекшейся кровью. Аэлла похолодела от ужаса. Она не могла ничем помочь ему, и не верила, чтобы даже мудрая Нерта сумела бы, будь она здесь. Проклятие матери - самое страшное, даже боги обычно не встают между матерью и сыном. У нее сдавило горло, как будто невидимой рукой, и она не могла ни позвать кого-то на помощь, ни выкрикнуть богам проклятье. Девушка обхватила Терона за плечи и прижала к себе, пытаясь ослабить судороги. Они действительно постепенно проходили, становясь все слабее, как круги на воде от брошенного камня, но лишь затем, чтобы смениться полным изнеможением. Аэлле не приходилось прежде видеть действия проклятий, но она достаточно видела смертей, чтобы понять - Терон умирает. Ни о чем другом она не могла думать. Будто и не было на свете ничего другого, и никаких других людей в целом мире, кроме них двоих, а теперь и они переставали быть. Она даже не помнила, как долго просидела возле него, и кто нашел их потом. Не помнила, как рабы осторожно подняли Терона на руки и внесли во дворец. Он был еще жив и слабо стонал при каждом движении, и она шла рядом с ним, поддерживая его голову. Потом была маленькая комната на первом этаже, рядом с оружейной, и какие-то люди, они приходили и вновь исчезали, говорили что-то, но все это проходило мимо внимания Аэллы. Она не замечала, как прошел день, и наступила ночь. Терон бредил, говорил, что огонь сжигает его, но, когда ему давали пить, отталкивал воду. Он не узнавал склонившуюся к нему Аэллу. Несколько раз звал мать, но царица Агата не появлялась. Ее опять захватило огненное безумие. Когда первые лучи нового солнца робко выглянули из-за окрашенных кровью туч, Терон открыл глаза и поглядел осмысленным взглядом. Это было жутко - невероятно синие глаза на черном от боли, измученном лице. Но он узнал Аэллу и слабо улыбнулся ей. - Терон! - воскликнула она, сжимая его руку. Но он успел лишь слабо коснуться ее холодеющими пальцами. Потом его глаза закрылись вновь. Аэлла покачнулась и упала ему на грудь. И зарыдала - тяжело и сдавленно, теми слезами, что не облегчают душу, а просто текут, как кровь из смертельной раны. Она плакала впервые за много лет, впервые после смерти матери. Царевич Терон еще не успел умереть, а по дворцу уже поползли страшные слухи: мол, он умирает от проклятия родной матери, и мрачные подземные духи, вызванные царицей Агатой, уже терзают его... И самые последние рабы, подметающие пол в опочивальне, открыто говорили об этом, если и понижая немного голос, то из страха, что внушали им истории о магии и проклятиях, а вовсе не из почтения к хозяевам. Те не слышали, о чем говорят их рабы, а стало быть, уже не внушали страха. Царские покои были почти пусты. И царь, и царевна Каллисто были там, внизу, стремясь поскорее узнать, что с Тероном, ожидая, затаив дыхание, любого слова врачей или знамения богов. Одна лишь царица Агата сидела неподвижно, как статуя, у горящего очага. Ей не нужно было спускаться к сыну, чтобы увидеть все самой, и она смотрела в огонь, не отрываясь и не слыша,что происходит вокруг. В дверях стояли две рабыни, пожилая и молодая, и наблюдали за царицей. Наконец, молодая вздохнула и сказала презрительно, почти не понижая голос: - Поглядите на нее: извела родного сына и сидит как ни в чем не бывало, даже слезинки не уронила! Разве это мать? Даже свирепая волчица оплакивает своих волчат; одна только свинья может сожрать собственных поросят. - Тише! - зашипела на нее старшая рабыня. - Не приведи Боги, услышит еще, проклятая ламия!Ох, что с нами всеми будет, если царевич Терон умрет... Она прижала палец к губам, указывая своей подруге замолчать, и обе рабыни попятились к дверям, боясь, что царица повернется к ним. Но царица не повернулась и не заметила их. Она всматривалась в образы, сотканные из пламени, и видела в мельчайших подробностях, как над ее сыном исполняется страшное пророчество. Сейчас она не могла бы оторваться от очага, если бы и попыталась. Те, кого она видела в огне, появлялись искаженными, багровыми от жара пламени, увеличенными, точно распухшие трупы. Но она знала, что эти зловещие картины всегда говорят правду. И царица узнала, что ее сына больше нет, увидев его прощание с Аэллой, прежде чем где-то хлопнула дверь, послышался топот множества людей, мечущихся, как потревоженные муравьи, и чей-то голос надрывно завопил: "Царевич Терон умер!" Но Агатой еще владел транс, а огонь горел ярко и сильно, и она лишь прошептала одними губами: "Терон умер!" И даже не повернулась, когда присланный ее мужем вестник передал ей страшное известие. Тело Терона решено было сжечь немедленно, пока смерть не успела исказить его. Так велела сделать Аэлла, взяв на себя роль распорядителя похорон. Царь Архелай совсем сник и ослабел, все боялись, что и он умрет вслед за сыном. Он держался на ногах лишь с помощью двух рабов, и, когда его спросили, как он хочет устроить похороны сына - лишь покачал головой. Аэлла - иное дело, она должна была сделать для Терона, так любившего ее, все, что было в ее силах. И эти заботы были все же лучше бесплодной, иссушающей скорби, не находящей себе выхода. Поэтому она приказывала дровосекам, откуда привезти лучшие бревна для погребального костра; сама, своими руками, омыла тело Терона и обрядила в лучшую одежду и драгоценности; вместо со жрецами выбрала жертвенных животных, и проследила, чтобы все готово было для погребальных игр в честь умершего. Вторым призом для гонки колесниц Аэлла поставила собственный меч, подаренный Тероном - с рукоятью в виде сплетающихся змей, украшенный аметистом и горным хрусталем. Любой из гостей, еще не успевших покинуть Бионт, остался бы доволен, выиграв его. Но царица Агата и похороны сына видела в огне очага, не покидая своих покоев. Гостям та же Аэлла объявила, что царица тяжело больна и не может придти. Что думали гости, осталось неизвестным, так как им, по крайней мере, воспитание не позволяло злословить открыто; зато рабы и, особенно, дворцовые женщины, вернувшись с похорон первыми, не выбирали выражений. - Зевс-Вседержитель видит, это не женщина, а ужасная ламия или кровожадная эмпуса! - воскликнула, не сдерживаясь, та же молодая служанка. - Когда она сойдет в Аид, Эриниям придется отдать ей свои бичи! Никто больше не будет так жесток к осужденным, как она. Ее более осторожная подруга опасливо шикнула: - Тише; смотри, огонь погас! А если она тебя услышит? - И пусть слышит! - в отчаянии воскликнула девушка. - Что она мне сделает? Напустит проклятье, как на собственного сына, и прикажет огню меня сжечь? Пусть! А что будет, когда Бионт захватят враги, как только узнают, что царица убила нашего единственного защитника? Будет в сто раз хуже для нас всех! Царица Агата все это время лежала в изнеможении на каменных плитах, рядом с очагом, куда опустилась, как раненый воин, отдыхающий прямо на поле боя, посреди крови и грязи. Казалось, она и не слышит разговоров служанок. Но вдруг она поднялась на ноги, и рабыни попятились в страхе, точно она в самом деле была чудовищем Аидова царства. - Я убила своего сына и лишила Бионт защитника? - переспросила она чужим, замогильным голосом. И ответила сама себе, едва слышно: - Да. Я! Она была слаба и измучена, но она уже была человеком. Огненное безумие отпустило ее, позволяя осмыслить то, что показывали прежде демоны, терзающие ее безнадежными видениями. Это они, не иначе, внушили ей проклясть собственного сына! Она и сама не сознавала тогда, что Терон ее сын, обрушила на него все отчаяние и безумие, что затопило ее душу. А теперь его нет, нет! Она не стала кричать и плакать, рвать на себе волосы. Окинула взглядом рабынь: - Идите. Вы мне больше не нужны! Они попятились от нее, как от змеи, и были рады, когда их отделила от царицы закрытая дверь. Она же, оставшись одна, сняла со стены, увешанной разнообразным оружием, кинжал. Вот и все. Огонь погас. Нет Плексиппа, нет Терона, а скоро не будет и Бионта. И ей остается только одно, раз она не может даже оплакивать погибших близких, как другие женщины. Недрогнувшей рукой она вонзила кинжал себе в грудь. Когда спустя некоторое время рабыни, удивленные ее долгим молчанием, осмелились войти в покои, они нашли уже холодеющее тело царицы. Лицо ее искажали боль и отчаяние, в уголке рта змеилась тонкая струйка крови. Аэлла покинула Бионт в тот же вечер. Ей было невыносимо провести еще одну ночь в этих стенах, и она бежала, увозя тело Левкона. От одной смерти к другой, из одного обреченного города к другому, тоже лишившемуся наследника и первого защитника. Царь Архелай умолял ее остаться. Ей было жаль его, совсем одряхлевшего и беспомощного, но она знала, что не сможет здесь жить. Воспоминания - и страшные, и те, что прежде доставляли радость, - и гнездящиеся здесь призраки умерших скоро заставят и ее разделить судьбу царской семьи. - Я должна отвезти тело Левкона в Феру и рассказать, как он погиб. После этого я, быть может, вернусь, если мое присутствие не нужно будет дома, - так сказала она, но твердо знала, что не вернется. Она ехала за гробом двоюродного брата, придерживая лошадь, чтобы не опережала колесницы, и думала, что ей делать раньше. Что делать ей в Фере, и кому она нужна там? Воины, сопровождавшие Левкона, и без нее вполне смогут вернуть его домой и рассказать царю и народу, как он погиб. Если разобраться, на свете нет места, где бы ее ждали, и нет людей, которым она была бы нужна, - бывшая жрица, не жена и не вдова, без семьи и без дома. Только шкуру и голову знаменитого вепря царь Архелай отдал ей, но сейчас Аэлле не было до них дела, как и ни до чего другого. Они ехали по каменистому берегу горной речки. Весенний паводок уже сошел, но вода оставалась еще высокой и бурной, бежала по скатам с грозным рокотом, таща в своих струях валуны порой с бычью голову. При переправе через такую реку надо быть очень осторожным, иначе ударит валуном коня по ногам, сбросит обоих в воду, и стремительное течение унесет их, размозжив о камни. Кто заподозрит неладное, если и ее лошадь оступится ненароком? Теперь Аэлла понимала, что чувствовала Леда, выйдя против быка, отказавшись от милости Богини. Что все-таки удержало ее, не позволяя утратить осторожность? Быть может, вспомнилось, что Нерта говорила потом Леде. Или слабым, еще неосознанным намеком подала голос чужая кровь, которой предстояло еще вырасти и окрепнуть, чтобы властно заявить о себе.