Ожерелье Артемиды

Прошли три луны, и жаркое, солнечное лето вступило в права. Темные леса на склонах Таргеттских гор стояли в пышном убранстве, и на полях вокруг Феры созревал хлеб - его высокие колосья уже вытянулись выше человеческого роста, но еще не начали желтеть. Гелиос метал вниз солнечные копья с такой силой, что все живое старалось поскорее спрятаться в тень. Даже по ночам почти не становилось прохладнее; земля очень медленно отдавала накопленный за день жар, и сама казалась раскаленной, как горящий в лихорадке больной. Уже смеркалось, и лес оглашался сотнями разных звуков, из которых самым безопасным было громкое стрекотание цикад и шорохи ползущих ящериц. Подальше уже слышались голоса просыпающихся ночных птиц - они одни способны были испугать путника, отправившегося в лес в одиночестве ночью, особенно если путнику всего двенадцать лет, и у него при себе только пастушеский кнут. А между тем, по ночам вокруг стад часто бродили волки, а иногда приходил и сам страшный лев. И все ли шорохи в траве принадлежали безобидным ящерицам? В темноте ведь так легко наступить на гадюку... И все же тощий босоногий мальчишка, на котором из-за жары была надета только набедренная повязка из овчины, бежал по тропинке вверх, туда, где лес становился все гуще, и, наконец, превращался в непроходимую чащу. Через каждые несколько шагов мальчик останавливался и напряженно прислушивался. Но, слыша вокруг лишь обычные лесные звуки, он бежал дальше, видимо, не находя того, что искал. На бегу он иногда откусывал от зажатой в руке корки ячменного хлеба, посыпанной солью, и со злостью сжимал в руке кнут. Вот с дерева сорвалось что-то большое и серое, бесшумно проплыло над головой мальчика. Он испуганно присел, весь скрываясь за кустом можжевельника. И тут же беззвучно рассмеялся: это же сова, птица мудрой Афины! Должно быть, она указывает ему дорогу! Делать было нечего. Мальчик вздохнул, откусил еще от корки хлеба, и принялся карабкаться вверх по крутому склону, поросшему терновником и ежевикой. Не мог же он, пастух царского стада, позволить диким зверям растерзать лучшего годовалого быка, сына могучего Царя Быков! Если он не сможет его найти, царь Геланор возместит убыток, продав в рабство его родителей, братьев и сестер. При этой мысли мальчик сдавленно всхлипнул и тут же вытер глаза. Его звали Кой, и он уже третье лето пас царское стадо, не смешивающееся с деревенским скотом, вместе с рабами царя. Но этот день был очень жаркий, всех разморил сон, и один бычок сбежал, когда никто не смотрел. И Кой пошел искать его, никому не сказав, куда идет. Может быть, если он вернет быка, царь наградит его? Вот было бы здорово, если бы родители смогли купить еще двух коров и разбить виноградник побольше! А что, это будет справедливо: ведь один бык из царского стада стоит десяти деревенских, а тем более такой, что, может быть, через несколько лет станет Царем Быков и будет участвовать в Испытаниях Артемиды. Мальчик мечтательно улыбнулся, вспомнив весенний праздник. Как красивы жрицы в нарядах Богини! И как они прыгали через быка, даже дух захватывает! Казалось, что у них есть невидимые крылья, многие деревенские так и думают. Да, но где же этот бык?! Неужели уже попался прожорливым хищникам? Тогда ему, Кою, лучше совсем не возвращаться домой! Может быть, если его растерзают звери, царь решит, что его родные и так уже достаточно наказаны, и не станет продавать их. Да, наверное, так будет лучше для всех. Но почему-то при этой мысли сердце трусливо забилось, а к горлу подступил комок, будто мальчик снова собирался заплакать. В кустах затрещало, как будто там двигалось что-то большое, и Кой стремительно обернулся, забыв обо всем. Из рамы темных, словно вырезанных, листьев лавра высунулась, белея в сгущающихся сумерках, морда быка. - Вот ты где, дурачок! - радостно воскликнул мальчик, обнимая любимца за шею. - Слава Пану, Хозяину Стад, и хитроумному Гермесу, и Аполлону с Артемидой! Пошли же скорее, рогатый... Он сунул быку весь оставшийся хлеб, и тот подобрал его теплыми губами. Но, когда Кой хотел его увести, бык протяжно замычал и и взрыл землю копытом. - Иди скорей! - сердито закричал мальчик, теряя терпение. - Того и гляди, лев выйдет на охоту! Ну! - он хлестнул быка по спине, но тот обиженно замычал и снова принялся рыть землю. - Да что у тебя тут? - мальчик наклонился к вырытой под корнями дерева ямке. Там смутно белело что-то, похожее на полусгнившую ткань, а в одном месте она разорвалась, и нечто блестящее ослепительно сверкнуло при свете взошедшей на небо Селены. - О, Артемида-Дева! - мальчик дрожащими руками разворачивал истлевшую, разлезающуюся на куски ткань. - Какая красота! В его руках лежало необычной красоты серебряное ожерелье. Оно все сплеталось из тонких веточек, с листьями из чистого серебра, такой искусной работы, что даже прожилки на них казались настоящими. А на равных промежутках друг от друга сияли крупные цветы с серебряными лепестками, а сердцевина каждого была из прозрачного горного хрусталя, чистого, как капля воды из родника. Всего цветов и камней было десять. - О, Великие Боги! - растерянно прошептал мальчик. - Что мне делать? Он уже представил, как принесет это ожерелье родителям, как они продадут его и купят столько скота, что ни у кого из богатых вельмож не найдется, не говоря уж о деревенских. И выстроят новый дом, каменный и с большими окнами. А для мамы и сестер можно будет купить украшения, конечно, не такие красивые, как это ожерелье, но такие, что даже лучше пойдут им. Но эта мысль, мелькнув, тут же исчезла. Такую драгоценность нельзя просто так принести домой и продать в лавке, или даже какому-нибудь заезжему купцу. Их обвинят в краже и всех казнят. Откуда вообще взялось это ожерелье? Тряпка, в которую оно было завернуто, вся сгнила, а само оно даже не почернело. Кто мог зарыть его в землю в лесу? Какой-нибудь царь давным давно? Кому же еще оно может принадлежать, кроме царя или какого-нибудь богатого храма? А вдруг его послали Боги, приказав быку разрыть землю? Кой подумал еще немного, и, наконец, решил: ожерелье нужно принести царю. Да, пожалуй, это лучшее, что он может сделать. И мальчик спрятал ожерелье под набедренную повязку, сел на быка верхом, как садились, он видел, Лунные Девы на Испытаниях, и погнал прямо в город, мимо лесных склонов, мимо уснувших пастбищ и загонов для скота, к воротам, куда пастухи обыкновенно пригоняли скот. Лунные Девы жили все вместе, в одной комнате в подземной части храма Артемиды. Десять одинаковых постелей с висящим над ними снаряжением, десять одинаковых коротких черных туник, что носили жрицы в обычные дни. Аэлла проснулась в тяжелый и душный предрассветный час, посвященный Гекате, когда ее свита незримо преследует людей, посылая им беды и ночные кошмары. Проснулась, и больше не могла сомкнуть глаз. В последние месяцы она вообще спала очень мало, что что Нерта даже поначалу поила ее сонным зельем. Им, однако, тоже злоупотреблять не стоило... Молодая женщина чуть заметно улыбнулась в темноте, но и эта улыбка вышла печальной. Те первые, бесконечно тяжелые дни после смерти Терона и возвращения в Феру, она никогда не могла впоследствии вспомнить ясно. Должно быть, кто-то из богов милосердно окутал ее сознание туманом, среди которого всплывали отдельные образы. Чернеющее на глазах от страшной вести о сыне лицо царя Геланора; окаменевшие объятия Эйрены на ее плечах; надрывный стон царицы, когда она расспросила Аэллу о гибели Левкона наедине. Потом она стояла у погребального костра вместе со всеми Лунными Девами. Все они обрезали волосы и возложили их на тело царевича, и только она, Аэлла, уже остригла их и вложила в руки другого умершего... И она стояла среди своих подруг, хоть и призналась сразу по возвращении, что не имеет больше на это права. Нерта тогда сказала ей: "Если тот человек мертв, тебе некуда сейчас уйти. Живи вместе с остальными, пока Богиня не скажет, кому ты принадлежишь теперь". Признаться, Аэлла рада была услышать эти слова, убедиться, что хоть что-то еще осталось от ее прежней жизни, и она не совершенно одинока. А в скором времени она окончательно убедилась, что не одна, и тогда сковавшее ее равнодушие стало медленно таять, как снег по весне. Вернее, она не сама это узнала Они с Тероном в немногие доставшиеся им дни и ночи мечтали о будущем, хотели иметь много сыновей и дочерей. Но потом Аэлла не хотела даже вспоминать эти мечты, все равно что трогать руками рану. Это Нерта поняла, что ее бывшая ученица беременна; жрицам Богини-Девы положено было разбираться и в деторождении. Но тогда, у погребального костра Левкона, все это было еще впереди. И никто, даже Нерта, занятая Аэллой, не заметила, как напряженно застыло лицо совсем юной девушки в кругу Лунных Дев, каким злым звериным блеском вспыхнули ее сузившиеся глаза. Она не плакала, как остальные. И вот, с тех пор прошло уже три луны, и казалось, что черная полоса оставила феранцев. Царская семья и весь город продолжали носить траур по Левкону, но никаких несчастий пока что больше не было, и люди понемногу успокаивались. Голову и шкуру его убийцы - чудовищного вепря посвятили Артемиде, повесив над ее алтарем в храме. Об охоте на него хелленские аэды уже складывали новые песни, и им позволено было звучать в царском дворце, и даже царица Климена, казалось, смирилась. А свирепые варвары не решались пока что беспокоить феранские границы. Но что-то все же не давало покоя Аэлле... Она прислушалась к своим ощущениям. Нет, хвала Артемиде, как будто, все в порядке. Беременность еще не была заметна по ладной, крепкой фигуре бывшей жрицы Артемиды, и она не знала утренних недомоганий, как обычные домашние женщины. Она даже продолжала ежедневные тренировки, хоть и более умеренно. Для нее невыносимо было безделье. Едва ей нечем оказывалось заняться, как печальные воспоминания снова теснились вокруг, высасывая хищными губами все светлое, что было в ее жизни, оставляя лишь туман и беспросветную мглу. Поэтому Аэлла по-прежнему ездила верхом, плавала, сражалась с подругами на секирах и мечах, стреляла из лука, и усталость приносила ей чувство удовлетворения. Теперь ей никогда уже не придется выйти на Испытаниях против быка, но что-то подсказывало молодой женщине, что воевать еще придется. Хотя бы ради того, чтобы в будущем ее сын, сын ее Терона не чувствовал себя безродным скитальцем, незаконнорожденным родственником, как была она сама в детстве. Она почему-то была уверена, что родится сын. За дверью послышались шаги, торопливые, видимо, лишь из уважения к храму не переходящие на бег. Потом заговорили младшие жрицы, помощницы Нерты. Их голоса, приглушенные далеким расстоянием, но казавшиеся удивленными, разбудили чутко спавших девушек. Они давно привыкли реагировать быстро - суровая Верховная Жрица прежде нарочно поднимала их среди ночи, заставляя готовиться к любой возможной опасности молниеносно. И сейчас, к тому времени, как она вошла, все десятеро были уже готовы, и приветствовали ее ритуальным взмахом руки. - Свободны! - усмехнулась Нерта, осматривая их. - Идемте за мной. Новость, и такая, что касается и нас. - Нашли новую Лунную Деву вместо Аэллы? - весело и непосредственно спросила Леокадия, но осеклась, взглянув на ту. - Прости, Аэлла, я не хотела... Та лишь вздохнула про себя, но похлопала девушку по плечу почти весело; она ведь не виновата, всего лишь сказала правду. - Успокойся, я же знаю, что так и будет... А между тем, Лунные Девы, следуя за Нертой по коридору, продолжали обсуждать неожиданную весть, делая самые неожиданные предположения о том, что за новость их ожидает. Хоть и жрицы, они все равно оставались молодыми девушками, и любили поговорить. - Проклятый Фойраг опять приехал требовать, чтобы Эйрену отдали ему в жены, а заодно и саму Артемиду-Деву отправили в Тартар к Тифону, чтобы ему все драконьи головы молнией поотшибало? - предположила бойкая на язык Тира. - Нет, скорее Тире решили укоротить слишком длинный язык, - фыркнула в ответ вспыхнувшая от злости Эйрена. - Наставница, скажи же нам, наконец, что случилось, - попросила сильная молчаливая Электра со шрамом на правой щеке - бык на одном из Испытаний рассек ей лицо. Уже у выхода из храма Нерта повернулась к ним: - Возможно, нам послана Богиней новая священная реликвия - ожерелье из Лунного Металла, с горным хрусталем. Его нашли в лесу - мальчишка-пастух, искавший убежавшего быка, нашел его и принес царю. А царь созвал Совет и жрецов всех богов, чтобы решить, что с ним делать. Несмотря на ранний час, Тронный Зал царского дворца был уже полон народа. Как и сказала Нерта, все советники и жрецы собрались, чтобы решить, кому должно достаться ожерелье. Вновь входящие рассматривали его, восхищаясь необычно тонкой работой и игрой камней. Оно лежало на темном ореховом столе посередине комнаты, и сияло, как сама луна в зимнюю ночь. Лунные Девы тоже пришли посмотреть. У двоих или троих вырвался восхищенный возглас, тут же умолкший под строгим взглядом Нерты. Да и, по правде говоря, не каждую молодую девушку, хотя бы и жрицу Артемиды, привлекала красота лунного ожерелья. Холоден был его блеск, и тяжелыми казались кристаллы в чашечках серебряных цветов. Нет, это была не та драгоценность, что хотелось бы надеть себе на шею... Леокадия, первой протянув к нему руку, испуганно отдернула ее, дерзкая Тира покачала головой. Одна лишь Эйрена взяла его в руки, приподняла, давая всем разглядеть, и положила обратно. - Эта вещь не для людей, - сказала она, обращаясь к отцу. - Мой царь, ожерелье послали нам Боги - им и следует его посвятить. Геланор, несмотря на сложную обстановку, залюбовался дочерью. Как она выросла, как смело и разумно говорит со старшими, не поддаваясь девичьему тщеславию! Вот если бы она родилась мальчиком, или его младшие сыновья поскорее стали бы похожи на свою сестру... - Но кто именно из Богов послал его нам, мы пока не знаем, - вслух заметил царь. - Может быть, кто-нибудь из жрецов видел знак, что поможет выяснить правду? При этом он выразительно обвел жрецов взглядом. Но те и сами чувствовали серьезность момента. Как и Лунные Девы, они не решались взять в руки неведомо откуда взявшееся ожерелье. Если кто-то из них и мог бы злоупотребить своими обетами, то не в этот день. Нельзя было пренебрегать присутствием Богов. Первым заговорил жрец Зевса, седой высокий старик с длинной бородой: - Я не получал знамений, великий царь. Может быть, кому-то другому они являлись. Если же нет, то не лучше ли будет отправить гонца к оракулу, лучше всего Всеотца Зевса или Апполона Ясновидца? Пусть Боги сами дадут ответ. Пока же скажу, что все же ожерелье найдено с помощью быка, животного Зевса; это можно считать знаком. Нерта, слушая его, загадочно усмехалась, а, когда жрец замолчал, ехидно поинтересовалась: - Доказательством чего, Синон, - что Зевс носит ожерелья из Лунного Металла? Разве Небесным Богам посвящены не золото и медь? Что до быка - не жрицы ли Артемиды много лет подряд участвуют в Испытаниях с именно такими быками? Великий царь, расспроси мальчишку еще раз, может быть, он расскажет более подробно о том, чего мы не заметили сначала? - Ты права, его следует расспросить, - кивнул царь и велел стражникам привести Коя. Ввели мальчика - умытого и одетого в явно непривычный ему полотняный хитон. Он был очень смущен таким вниманием чуть ли не всей знати Феры, казался теперь совсем маленьким и смотрел в пол, не смея поднять глаза. Когда мальчик еще раз рассказал о своих приключениях, дрожа сильнее, чем в ночном лесу, царь спросил его: - Как ты понял, что ожерелье - подарок Богов? Может быть, ты видел еще какой-то знак? Вспоминай, никто тебя не торопит. - Мне больше нечего вспоминать, великий царь, - Кой шмыгнул носом, вновь опуская косящие от волнения глаза. - Ну, я увидел сову и пошел в ту сторону, куда она пролетела. Потом из-за туч показался месяц - молодой, рогами влево. Стало светлее. А потом я нашел быка, а он раскопал землю и нашел ожерелье. И все. - Значит, все? - переспросил царь. - И ты не заметил ничего больше? Как лежало это ожерелье? Оно выглядит так, будто только что вышло из кузницы; а между тем, ты нашел его в земле... - Оно было завернуто в какую-то тряпку, да она почти вся сгнила и разорвалась у меня в руках. Но я кое-как завязал самый большой лоскут и принес в нем ожерелье, - сказал мальчик. Нерта подала знак Леде, и та принесла кусок старой ткани, вроде той, из какой шили праздничные повязки Лунные Девы. Кое-где на ней еще можно было разглядеть вышитые знаки - секиру и семь стрел. Нерта обвела всех торжествующим взглядом. - Ожерелье из Лунного Металла, с горным хрусталем. Завернуто в ткань со знаками Артемиды, что защитила его от повреждений. Кто-то еще сомневается, кому следует посвятить его? Жрецы и советники порой с сомнением качали головами, но не возражали. Эйрена внимательно, как и подобало царской дочери, разглядела всех. Одни, хоть и служили Небесным Богам, видимо, не хотели злить Артемиду, другие делали вид, что спорить с женщинами ниже их достоинства. - Итак, все знаки доказывают, что ожерелье действительно послано Артемидой, и ей же должно быть посвящено, - сказал царь Геланор. - А ты, мальчик, заслужил награду. Кой выпрямился, не веря своим ушам. Ему уже казалось, что он спит и видит во сне все это: ожерелье, и царский дворец, и расспросы царя и вельмож. Слишком много это было для бедного мальчика-пастуха. Он уже открыл рот, собираясь благодарить, но тут царь сказал: - Твоя семья получит пятьдесят коров, разумеется, простых. Ты же всю жизнь, если захочешь, будешь служить пастухом царского стада, и ни я, ни мои сыновья тебя не прогонят. А если пожелаешь, станешь воином, когда подрастешь, я приму тебя в войско... Ну-ну, не бейся лбом об пол, - усмехнулся царь, когда мальчик с радостным воплем упал на колени. Когда ошеломленного Коя увели, в зале снова принялись решать судьбу ожерелья. Впрочем, самое важное уже было ясно, и никто не мог оспорить, что оно должно принадлежать Артемиде. Не было только ясно, с какой целью Богиня послала его феранцам. Как бы там ни было, о появлении новой реликвии следовало заявить так, чтобы ни у кого в городе не возникло и тени сомнений, что это благоприятное знамение. Следовало устроить праздник - первый после гибели Левкона. - Пошлите глашатаев по всему городу, пусть кричат, что сегодня в полдень будет церемония посвящения ожерелья Артемиды, - распорядился царь. - Пусть и поселяне придут к храму в своих лучших одеждах. Всех нас это тоже касается. Сейчас не время оплакивать моего сына. Царевич Аминтор поедет на первой колеснице вместе со мной. Теперь он наследник; пусть и он, и народ привыкает к этому. Праздник действительно прошел на славу, хоть и был скромнее весеннего. Все же удалось собрать жителей Феры возле храма. Эйрена стояла у алтаря позади Нерты и видела лица людей. Многие из них со дня смерти Левкона ждали новых бед, и, во всяком случае, все были напуганы. Сильный царь и наследник царь означал милость Богов, и не только на случай грядущей войны, хотя о ней не забывал никто, особенно те, кому уже приходилось сражаться с варварами пять лет назад. Царь - защита и опора народа, а его будущее - сын, способный вести за собой людей. Поэтому не всех успокоил вид тонкого темноволосого мальчика в колеснице рядом с царем. Но все же Эйрене показалось, что на некоторых лицах, насколько она могла рассмотреть, тревога уступила место надежде. Девять Лунных Дев стояли за спиной Верховной жрицы, когда она надела сверкающее серебром и хрусталем ожерелье на мраморную шею статуи в храме. Аэллы среди них не было. Она стояла рядом с царицей Клименой в женской одежде. Ей больше не было места среди жриц Артемиды. Гора спускалась вниз тремя пологими уступами, поросшими лесом. В свете растущей луны их очертания казались смазанными, игра сумерек и полутонов обманывала глаза, смягчая очертания и скрывая камни и ямы. Поэтому лишь человек, хорошо знающий местность, мог осмелиться спуститься по склону ночью. Но всадница, спускавшаяся вниз, очевидно, бывала здесь не раз - так ловко и непринужденно она правила лошадью. Она даже не глядела вниз, под копыта, все время смотрела вперед, туда, где начиналась равнина, давным-давно расчищенная от леса. Кое-где тускло мерцали огоньки пастушьих костров. А еще дальше возвышалось, угольно-черное в лунном сумраке, странное нагромождение камней, слишком правильное для одинокой скалы и слишком несоразмерное для крепости. Придя в хелленские земли из восточных пустынь, варвары-зархиты вынуждены были научиться строить, но получалось у них пока далеко от совершенства, во всяком случае, с виду. А как выглядит внутри их крепость, никто из хелленов сказать не мог, потому что бывали там лишь в качестве пленных, а обратно и вовсе никто не возвращался. Девушка - ибо по ее легкой посадке на лошади, с согнутыми назад, вытянутыми вдоль конской спины ногами, по всей тонкой и гибкой фигуре видно было, что она совсем молода, - остановилась на опушке леса и, приложив руки ко рту, издала резкий крик ночной птицы. Ей ответил далеко впереди такой же крик. Навстречу выехали несколько всадников. Они держались кучно, то и дело перемещаясь в строю и меняясь местами. Несмотря на эти маневры, девушка смогла сосчитать шесть человек. Один из них подъехал к ней ближе, остальные остановились на расстоянии полета стрелы. - Те, кто рожден побеждать, - произнес приблизившийся всадник с хриплым гортанным выговором. - Огонь в ночи, - ответила девушка недрогнувшим голосом. Всадник обернулся к поджидавшим его. - Все в порядке, мой вождь, это она! При этих словах один из всадников направился к девушке. Еще двое последовали за ним чуть позади, как близкие, но отнюдь не равные, а тот, что говорил с девушкой, отъехал в сторону и стал поодаль, вместе с двумя последними. - Это ты хочешь помочь нам захватить Феру? - спросил вождь недоверчиво. Он говорил на хелленском наречии гораздо лучше своего воина, но все же с акцентом, похожим на клекот ястреба, и название города он выговорил как "Фаррах". - Да. Я помогу тебе, великий Фойраг, царь зархитов, - голос девушки был по-прежнему холоден, как будто это говорила не живая женщина, а тень из Аидова царства. При свете дня было бы видно, что она и бледна как мертвец, но призрачный свет луны всем придавал тот же замогильный облик. Фойраг усмехнулся - в сумерках видно было, как блеснули его белые зубы под тонкой полоской усов, встряхнул головой в медном шлеме с навершием в виде свернувшегося кольцом дракона, и несколько мгновений беззвучно смеялся. Потом хлопнул себя ладонью по колену. - Что же ты хочешь за свою помощь, женщина? Ради чего пришла к нам, не побоялась, что я не стану тебя слушать и обойдусь как с обычной женщиной? - Это и сейчас не поздно, мой вождь, - один из сопровождающих окинул девушку таким наглым взглядом, словно ему и тусклый свет луны не был помехой. Насколько можно было разглядеть, на нем поверх доспехов было багряное, цвета запекшейся крови, одеяние, вышитое золотыми драконьими головами - знак главного жреца Зарха-Тифона. - Слышишь, красавица, я обещаю тебе покровительство, когда мы захватим ваш город... - Замолчи, Вайретт! - прикрикнул на него Фойраг. - А ты, женщина, не хватайся за секиру. Никто тебя не тронет, если сама не захочешь. В вашей Фере найдутся женщины и получше. Например, ваша царевна Эйрена. Ты говоришь, ее отец нарушил договор, стал искать для нее другого мужа? - Да, - ответила девушка, не моргнув глазом. - Он послал своего сына и племянницу на большую охоту, где собрались все хелленские цари, и обещал, что отдаст дочь в жены тому, кто поможет победить тебя. Проклятая Аэлла хвасталась, что сразу несколько царей поклялись осенью напасть на тебя. - Ах, вот как! - яростно прорычал Фойраг, и в лунном свете его лицо, которое шлем оставлял открытым, жутко исказилось, походя скорее на маску какого-то демона пустыни, хотя вообще отнюдь не было безобразным даже по хелленским канонам. Когда он был спокоен, разве что длинный, с горбинкой, нос, да смуглая до красноты кожа, прокаленная солнцем пустыни, выдавали в нем варвара, но в ярости он был страшнее леопарда, у которого отобрали добычу. Даже второй спутник вождя, военачальник Хондар, покосился на него с удивлением. Впрочем, негодование Фойрага было наполовину напускным. В душе он радовался, получив долгожданный повод нарушить договор, подписанный пять лет назад с царем Феры. В то время зархиты, еще измученные долгими странствиями, были слишком слабы, чтобы взять город и идти дальше, но за эти годы хорошо подготовились к большой войне. Но вождь не мог открыто нарушить свое слово. Тем лучше было для него, что это сделал враг. - Так значит, ваш лживый, трусливый царь нарушил свою клятву! - злорадно воскликнул Фойраг. - Этого следовало ждать: хеллены коварны, им ни в чем нельзя верить. Вот передо мной доказательство! - он показал рукой на девушку. - Так ты говоришь, что есть подземный ход в город? - Да. Он ведет через храм Артемиды, проходит под городской стеной и выводит на площадь. Только пошли туда побольше воинов: жрицы и ночью будут драться как дикие кошки. - Мы возьмем тебя с собой и убьем, если вздумаешь предать, - пообещал Фойраг. Но девушке было, казалось, все равно, она согласно кивнула: - Да будет так; но я не собираюсь предавать тебя. А ты обещай мне взять живой одну из них, Аэллу. Больше я ни о чем не попрошу. Фойраг взглянул на нее с интересом. - Обещаю. А что ты хочешь сделать с ней? Впервые на безжизненном лице девушки появилось чувство - но такое, что сам вождь зархитов едва не повернул коня в сторону. Ее глаза злобно сузились, как у нападающей змеи, а зубы оскалились, и она прошипела, вцепившись пальцами в лошадиную гриву: - Я хочу отомстить ей! Она узнает, что значит умирать одной, не надеясь, что кто-то придет на помощь, даже друзья и родственники, те, кто должен был спасти! Отдай мне ее, Фойраг, а после делай со мной, что хочешь! - Интересно... - протянул он, пристально разглядывая девушку. Ее гнев казался убедительным более, чем что-нибудь другое, но он все же не был в ней уверен. - И за что ты так ненавидишь ее? Но девушка уже успокоилась, вернее - еще больше замкнулась в своем ледяном панцире, за которым привыкла таить боль. Лицо ее теперь было просто суровым. И она ответила невозмутимо: - У меня есть причина ненавидеть ее! Из-за нее погиб тот, кто в сто раз больше заслуживал жизни. Я не успокоюсь, пока не отомщу ей и всем феранцам - пусть они почувствуют то же, что я. Поэтому я пришла к тебе, великий царь. Клянусь Артемидой-Девой, что не обману тебя! - Ладно, - Фойраг не привык долго ждать, когда желанная победа была так близка. - Думаю, что даже хелленская жрица не решится нарушить клятву именем своей богини, даже готовясь предать своих. Хорошо, ты получишь свою Аэллу, когда мы захватим город. Девушка почтительно склонилась перед вождем зархитов. - А на какую ночь ты готовишь нападение, великий царь? Фойраг подозрительно оглянулся на своих спутников: как-то отнесутся к его именованию хелленским титулом? Прежде зархиты, кочуя со своими стадами в степи, не признавали никаких царей; каждый род имел своего вождя, над ними стоял верховный вождь, но и его должность была скорее почетной. Так было всегда, и даже самые древние легенды не рассказывали, чтобы когда-то зархиты жили иначе. Но их Бог, свирепый и беспощадный, как раскаленное солнце пустыни, послал им перемены. Долгая засуха иссушила степь, и овцы, лошади и даже выносливые верблюды стали падать от бескормицы. Но великий Зарх послал своим людям алую хвостатую звезду, и они пошли за ней, на Закат. Долог и труден был их путь, и, чтобы привести народ в обещанную их Богом землю и захватить ее, нужен был сильный вождь. Им и стал он, Фойраг, добившийся фактически царской власти, не по рождению, а по праву сильного. Но открыто он не решался именоваться царем, и не был уверен в своих воинах. Чтобы окончательно убедить их в своем божественном праве, нужно было совершить нечто еще небывалое. Завоевание всей Хеллении и должно было стать поистине божественным деянием. С Феры предполагалось только начать. - Я не хочу откладывать надолго. Нападем в первую же безлунную ночь. Будь готова, женщина! Она согласно кивнула: - Ты прав, великий царь. К тому же, Артемида - Богиня Луны, и в лунные ночи особенно сильна, а когда луна скрывается, ее власть слабеет. Фойраг захохотал: - Видно, ваши хеллены настолько слабы, что никто до сих пор не смог лишить Артемиду девственности! Ничего, скоро мы сочетаем ее с Всепожирающим Зархом, а в знак победы повесим ее пояс в главном храме! На этот раз смеху вождя вторили и его приближенные. Особенно долго хохотал жрец, вцепившись унизанными золотыми кольцами руками в поводья, чтобы удержаться в седле. Отсмеявшись, он облизнул пухлые чувственные губы и снова окинул девушку масляным взглядом: - А когда вождь научит ласкам вашу гордячку-царевну, я помогу познать радости жизни и другим жрицам! Не хочешь ли начать прямо сегодня, красавица? - он подъехал к девушке и положил руку ей на плечо. - Ты такая печальная и бледная... Тебе будет полезно немного развлечься. В следующий миг ему в лоб смотрело лезвие секиры, непонятно когда появившейся в руках у девушки. - Я знала мужчину в тысячу раз лучше, красивее и благороднее тебя, зархитский пес! - прорычала она. - Ты жив только потому, что я пока не хочу ссориться с твоим царем. Коснись меня еще раз - и отправишься в Тартар, к своему Тифону, похотливый скот! Жрец отпрянул прочь, как ужаленный. К тому же его вождь и не подумал его поддержать - совсем напротив: - Убирайся прочь, Вайретт, и чтобы я тебя не видел! А ты, женщина, молодец - устроила хорошую потеху! И нам всем урок - будем знать, что Лунных Дев нельзя недооценивать. Не злись на Вайретта, он привык брать податливых женщин. - Я не злюсь, - но по голосу девушки ясно было, что она не думает доверять обманчивому благодушию врага. - Но ты дал слово, великий царь: до того, как ты возьмешь Феру и отдашь мне Аэллу, я вам союзник. Не менее того. Теперь мне пора ехать. Нужно еще подстрелить какого-нибудь зверя, чтобы объяснить, где я была. Итак, до первой безлунной ночи? - Да. Встретимся здесь же, и ты проведешь нас подземным ходом. Но, если дрогнешь, берегись, женщина! Ее глаза вновь по-змеиному сузились, хмуро окинув вождя зархитов: - Моя решимость не меньше твоей, великий Фойраг. Не сомневайся, я не царь Геланор, не поступлю вероломно. Пусть твои воины будут готовы к походу, а уж я-то буду. - Если ты все сделаешь хорошо, я поставлю тебя Верховной Жрицей Артемиды, - пообещал Фойраг. - Я не собираюсь запрещать молиться вашим Богам. Когда мы истребим феранских мужчин, а женщин возьмем в жены, пусть молятся сколько угодно. Им будет легче смириться, а от их проклятий Зарх нас защитит. Да и они недолго захотят нас проклинать, вождь насмешливо взглянул на не решавшегося приблизиться Вайретта. Девушка мрачно покачала головой. - Лишь бы удалось отомстить феранцам и Аэлле, а будущее меня не волнует. Делай, что хочешь, с людьми, не сумевшими спасти лучшего из них. Она поглядела на Восход. Луна тем времена скрылась за облаком, но серая полоска на краю неба чуть посветлела, предвещая скорый восход Эос-Зари. - Пора... Да, еще одно, великий царь, - она повернула коня. - Боги послали храму Артемиды чудесное ожерелье - по крайней мере, все верят, что это Их подарок. Люди ждут, что оно станет защищать Феру. Уничтожь его или захвати, но не позволяй ему затеряться при штурме! Пусть оно защищает твое царство - тогда хеллены покорятся тебе. - Я подарю его своей невесте на свадьбу, - усмехнулся Фойраг. - Пусть готовится выйти замуж! А ты прощай, союзница, - произнес он уже в спину девушке, и таким тоном, что ясно было: имеется в виду совсем другое слово. Сделав знак спутникам, он повернул коня обратно к своей крепости. А девушка направила лошадь обратно через лес, той же дорогой, по которой приехала. Ее не заботило, что о ней думают новые союзники. Фойраг жаждет завоевать Феру и принял ее помощь - чего еще оставалось желать? Эта растущая луна округлится, станет полной и яркой, затем пойдет на убыль, а когда она состарится и умрет, придет возмездие. Всем - подлой убийце Аэлле, царю и его семье, горожанам, что смеют жить как обычно, будто ничего не произошло. Пусть поют и пляшут от радости, что нашлось Ожерелье! Скоро и они узнают, что значит потерять самое дорогое в жизни. Те, кому дороже всего собственное благо, простятся с богатством, свободой, а затем и с самой жизнью. А если хоть кто-то из них способен был любить, сначала потеряют всех, кого любят. Фера же не заслуживает лучшего будущего. Если им все равно, кто будет править, сойдет и царь-варвар. Быть может, тогда хоть кто-то поймет напоследок, что они все потеряли со смертью Левкона! И снова была ночь, но теперь непроглядно темная, безлунная. Только яркие крупные звезды проливали мерцающий свет, но ему не под силу было рассеять мрак. Именно такие ночи - раздолье для злых духов преисподней, убийц, разбойников и хищных зверей. Но двое юношей, что бесшумно пробирались по узкой горной тропинке, заросшей вереском и призрачно светящимися белыми звездочками камнеломки, не думали об опасности. Они шли легко и быстро, почти бежали, но не похожи были на людей, которых несчастье могло заставить скитаться ночью в глухомани. Напротив, сразу можно было с уверенностью сказать, что они выросли здесь, в этих горах, как звери и птицы.Их босые ноги, никогда не знавшие обуви, двигались по каменной осыпи легко, как лапы барса, без малейших затруднений, и даже маленький камешек не сорвался вниз. Если бы сейчас светило солнце, видно было бы их кожу, покрытую вечным загаром - похоже было, что они привыкли встречать и самое жгучее солнце, и самые свирепые морозы, не заходя под крышу и даже не прикрываясь одеждой, и оттого их кожа приобрела оттенок самой темной бронзы. И действительно, из одежды на них были только сплетенные из сухой травы набедренные повязки, да еще ожерелья и браслеты из ярких камешков и речных раковин. Но это им явно ничуть не мешало, хотя в горах и летом было холодно. Но, несмотря на эти признаки самого первобытного образа жизни, они все же не были похожи на дикарей. Черты их лиц, хоть и смуглых до черноты. были тонки и правильны, а волосы, иссиня-черные, свисали до лопаток гладкими прядями, а не спутанным колтуном. И, конечно, никому из дикарей не вздумалось бы пойти в горы безоружными. Нет, следя за их легким, стремительным бегом, не знающим усталости, как скачка молодых оленей, скорее можно было принять их за духов этих гор, живущих здесь так же давно, как стоят сами горы. Когда тропинка расширилась настолько, что по ней можно было двигаться вместе, второй юноша легко догнал брата - а что они братья, и притом близнецы, было ясно сразу; отражение в кристальной воде родника не бывает так похоже на глядящего, как они между собой.Первый засмеялся и прянул вперед еще быстрее, без слов приглашая к соревнованию. Да, вряд ли самый прославленный бегун в хелленских землях смог бы догнать их! Казалось, будто они не ступают ногами по земле, а скользят над ней - так стремительны и бесшумны были их движения. Горная коза, спящая на уступе над их головой, даже не проснулась и не повела чуткими ушами, когда они проносились мимо. Вот впереди послышался грозный рокот водопада. К нему-то, похоже, и держали путь юноши. Никто из них не останавливался хоть на миг, чтобы передохнуть или обменяться словом-другим - слова им как будто и не были нужны. В одном месте скалу рассекала широкая трещина - вероятно, след очередного землетрясения, какие бывали в этих горах почти каждый год. Даже ночью она темнела на теле горы, как свежая рана. Не каждая ловкая коза или стремительная лань решились бы перескочить трещину, оттолкнувшись копытами от ее ненадежного края, готового вот-вот осыпаться. Но юноши, не замедляя бега, прыгнули вперед и приземлились локтях в четырех от края провала. И даже при свете солнца никто бы не разглядел, который из них опередил другого хоть на мгновение или стал на шаг впереди. Они были равны во всем. По эту сторону провала рев водопада стал еще сильнее. И вскоре перед братьями вырос острый каменный гребень, за которым - они знали - рычала и бесновалась в вечном прыжке вода, яростно вздымая седую гриву пены. Сейчас, в темноте, водопада не было видно, но братья и на память представляли его, будто воочию. - Не правда ли, его белая пена похожа на снежные пряди Вьюг, что они наметают, кружась у самой земли? - впервые заговорил один из братьев. - Ты прав, но только Вьюги потому и любят играть со снегом, что сам по себе он скучен и неподвижен, как камень, - рассмеялся второй. - А водопад иное дело, он всегда в движении, и даже наш отец не смог бы его заморозить. В этом уж они непохожи! А водопад тем временем ревел и прыгал по камням, будто предупреждая незваных смельчаков, что с ним шутки плохи. Холодные, как льдинки, брызги воды взлетали до самой скалы, где стояли братья, оседали на их лица, волосы, плечи. Но, если братья чуть и помедлили, то не из опасения - это было видно. Не сговариваясь, приветствовали водопад взмахом руки, как старого знакомого. Переглянулись - в темноте их черные глаза блестели. И прыгнули вниз. У обычного человека, даже самого сильного и выносливого воина, на их месте остановилось бы сердце от страха, а если и нет, то он все равно разбился бы при падении о воду и камни, мгновенно окоченел бы в ледяных струях водопада. Но братья только засмеялись, подхваченные бешеным водоворотом. нырнули с головой и выпрыгнули из воды, как огромные рыбы. Потом течение мощно подхватило их, и они расслабились, раскинув руки и отдаваясь на его волю. Оно потащило их, как сильная спина лошади или дикого быка, на которых они бывало катались в лесу для развлечения. А низкий гул впереди все нарастал, и вот волна, которую оседлали юноши, обрушилась вниз. И сквозь ее рев прозвучал их боевой клич, резкий и дикий, как вой ветра в горном ущелье. В следующий миг между братьями появилась девушка. Вынырнула из воды и обняла обоих за шею, серебристо смеясь. Ее черные волосы тянулись, как струи воды, концы которых тонули среди белой пены и брызг. Голубовато-белая кожа светилась в темноте, как и огромные зеленые глаза. На ней было легкое полупрозрачное платье зеленовато-голубого цвета, на шее - жемчужное ожерелье. - Как долго вы пропадали, Бореады! - проговорила она со смехом, целуя обоих по очереди. - Я уж думала, вы совсем меня забыли. Что, Вьюги вашего отца ласковее меня, да? Теплее? - Ну, не обижайся, Меланиппа, ведь теперь мы здесь, - ответил один из юношей. - Какие упреки могут быть между друзьями детства? - подхватил второй брат, обнимая наяду за талию. - Да и мы ведь не спрашиваем, скучала ли ты без нас, - заметил первый. - Потому что знаем, что нимфы не любят скучать долго! - закончил второй брат. Но в улыбке и взгляде наяды сегодня было что-то новое, как будто она знала то, что не было пока известно им. И она ответила с несвойственной ей прежде задумчивостью: - Это правда, нимфы не любят скучать долго, особенно по смертным. Ведь мы можем жить вечно, пока жив наш источник или дерево. А уж горные нимфы вовсе помнят еще титанов. И всю свою вечность оплакивать несчастного смертного, который проживет свою короткую жизнь и увянет, как травинка? Ну уж нет! Для нас опасно по-настоящему влюбляться в смертных. Если нимфа слишком страдает, она может истаять, как бедняжка Эхо. Нет-нет, такая судьба не для меня, - она серебристо рассмеялась. - Но мы ведь не обычные смертные, - заметил, лаская ее, один из братьев. Как были, втроем, они вышли на берег, более пологий, чем выше по реке, поросший густой травой и ночными цветами со сладким, одурманивающим запахом. - Хоть вы и полубоги, но все равно проживете жизнь обычных смертных, ну, может быть, немного длиннее обычной. Это слишком мало, чтобы мне стоило любить вас всерьез, - нимфа села на траву, повернувшись к ним спиной. Братья переглянулись. Это было на нее совсем непохоже. Они уже приготовились прыгнуть на нее вместе, вовлекая в шуточную потасовку, но Меланиппа повернулась к ним сама. Лицо ее показалось братьям печальным. Не то чтобы они над этим задумывались - им не так уж часто приходилось видеть печаль, и уж никак они не ожидали ее от своей давней приятельницы. И все же она была непохожа на себя. - Мы с вами видимся в последний раз, - произнесла наяда тонким и ломким голосом, как будто ее реку раньше времени сковал мороз. - Скоро вы уйдете. Я не хочу плакать без вас - в моих владениях и без того мокро. Скоро я забуду вас, а вы меня - еще раньше. - Мы? Уйдем?! - воскликнули сыновья Северного Ветра вместе, не понимая, к чему она клонит. - Меланиппа, о чем ты? Мы и не думаем никуда уходить! Здесь наши леса, и горы, и пещеры, и ты, и Вьюги зимой. Зачем и куда нам уходить? - Уйдете. И скоро, - повторила наяда. И вдруг, взглянув в сторону леса, вскрикнула и нырнула в свою реку, мгновенно скрывшись из глаз. Братья поглядели в ту же сторону и почтительно склонили головы. Им навстречу выехал огромный кентавр с золотисто-каштановым конским туловищем и такими же волосами и бородой. В руках он держал два охотничьих лука. - Эврий! Эолий! - проговорил он гулким, как раскат грома, голосом. - Не говорил ли я вам, что в лесу и в горах нельзя ходить безоружными? Юноши почтительно склонили головы перед кентавром. Но их живой нрав тут же взял верх, и один из них весело воскликнул: - Кого нам бояться здесь, наставник? Ни один зверь нас не тронет, а если и вздумает, мы легко уйдем от него. А люди, если встречают нас, принимают за горных духов. Но кентавр продолжал смотреть на них сурово: - Я ведь говорил вам, что люди бывают разные. Есть и враги, не верящие в наших богов. Лучше бы вам слушать, что говорят, а не только нырять в водопады да носиться наперегонки с оленями! - Мы помним, - возразил один из братьев. - Но луки было никак не взять с собой: ты бы сам нас отругал, если бы мы их утопили. - И мы слушаем тебя, Фар, - произнес второй. - Что ты хочешь нам сказать? Но кентавр медлил, пристально разглядывая то одного, то другого. Темнота, казалось, вовсе не была ему помехой, а может быть, он так хорошо знал своих учеников, что и в кромешном мраке смог бы разглядеть их лица. - Я должен рассказать вам о вашей семье, - наконец, сказал он. - О нашей семье? - удивился один из юношей. - Наш отец - Борей, Северный Ветер, а его Вьюги - наша настоящая семья. Мы никогда не слышали об иной. - Ты прав, Эолий, - кивнул кентавр. - Но, кроме отца, у каждого человека есть и мать. Даже большинство Богов имеет двух родителей. И вы не исключение. Ваша мать была царевной города Феры, сестрой Геланора, нынешнего царя. Она умерла, когда вы были еще малы. Братья печально опустили головы. Но упоминание о давно умершей матери не могло по-настоящему ужаснуть или удивить их. Ее не было в их жизни прежде, нет и теперь. Рассказ Фара не мог ничего изменить. - Значит, умерла, - вздохнул Эврий, более задумчивый и чуткий, чем брат. - Мы так и думали. Если бы была жива, постаралась бы нас найти, увидеться хоть раз... Но к чему ты рассказываешь о ней теперь, Фар? - Потому что мне придется многое объяснить вам, сыновья Борея, - проговорил кентавр. - Но здесь не место для такого важного разговора. Пойдемте лучше в грот. Братья последовали за наставником и, поднявшись обратно туда, где берег реки был еще каменист, вошли в пещеру. Оба, по укоренившейся с детства привычке, опустились на корточки, приготовившись слушать. Кентавр тоже опустился на неровный галечный пол, подогнув лошадиные ноги, чтобы быть на одном уровне с учениками. Нет, даже сейчас он оставался намного выше их, но, по крайней мере, так можно было смотреть друг другу в глаза. У кентавра они были темно-лиловые, как ночное небо, загадочные и нездешние, не глаза животного, но и не человека. - Вы никогда не спрашивали, почему я похитил вас у вашей матери и вырастил далеко от людей, - начал Фар. - Мы не знаем людей и не хотим другой жизни, - перебил его Эврий. - Разве люди могут спуститься по водопаду или танцевать в хороводе Вьюг? - подхватил его брат. - Здесь у нас есть отец, и его зимняя свита, и ты, и другие кентавры, и Меланиппа, есть горы и леса, и северное царство нашего отца. Что из этого есть у людей? - Я знал, что вы так скажете, - кентавр согласно кивнул. - Но так было не всегда. Может быть, вы сейчас проклянете меня, узнав всю правду. Даже воля Богов вряд ли оправдает меня в ваших глазах. Они послали мне знак, что вас обоих ждет удивительная и знаменательная судьба, но только если вы вырастете вдалеке от людей. Мне было нетрудно похитить вас: в то время кентавры свободно приходили в Феру. Приносили для обмена звериные шкуры и мед диких пчел, а взамен получали вино, сделанное людьми оружие и другие вещи, если хотели. А одаренные, к тому же, делали людям предсказания, помогали узнать посланные Богами знаки. И я тогда велел вашей матери и ее рабыням уйти из сада, куда они принесли вас - и ста дней не прошло, как вы появились на свет. И я унес вас. Не говорите ничего - я знаю, что мой поступок навлек на всех большие несчастья. Ваша мать умерла вскоре после того, а мы... Царь Геланор объявил кентавров вне закона, и многие из моего племени заплатили жизнью за исполнение пророчества. Юноши долго сидели молча, как каменные изваяния, пытаясь осмыслить все услышанное. - Неужели ничего нельзя было объяснить? - наконец, спросил Эврий, грозно нахмурив сросшиеся, как и у брата, брови. - Придти к царю Геланору все открыть ему? - Фар грустно усмехнулся. - Я думал об этом, и не раз. Но вряд ли он согласился бы оставить вас у меня. Да и не позволил бы ничего объяснить, сразу велел бы воинам стрелять. А моя жизнь была нужна вам и моему народу. - Хорошие же обычаи у людей! - усмехнулся Эолий. - Так зачем нам знать их? - У вас осталась сестра, - сказал кентавр. - Сестра?! - в один голос воскликнули оба юноши. - Да. Она выросла среди людей и сама не знает своей силы, хоть ей и дано не меньше, чем вам. Но сейчас ей грозит опасность. Она нависла над всей Ферой, но над вашей сестрой особенно. Смерть и предательство грозят ей. - Погоди, наставник, - перебил Эолий. - Мы знаем, что такое смерть. Она и жизнь - родные сестры, и всегда ходят рука об руку. По крайней мере, так бывает у людей и зверей. А что такое... как ты сказал? - Предательство? - кентавр вновь грустно усмехнулся. - Это то, что бывает только у людей. Я знал, что вы не поймете... трудно вам теперь будет привыкнуть к человеческим обычаям. Как бы вам объяснить... Ну, вот если бы Меланиппа, узнав, что вы скоро уйдете, разозлилась и утопила вас, чтобы вы не доставались никому - это было бы предательство. - Но ведь Меланиппа никогда не сделает такого! - горячо воскликнул Эврий, и брат поддержал его: - Это невозможно! Меланиппа любит нас обоих, и никогда не предаст. - Она - да, - согласился кентавр. - Но среди людей такое бывает. Самый страшный враг - тот, что притворяется другом, как змея, кусающая за пятку. Но это вы поймете позже, а сейчас у нас мало времени! В эту ночь огромное вражеское войско нападет на Феру. Бегите скорее, предупредите царя, предупредите свою сестру. Ее зовут Аэлла, она живет в храме Артемиды. Вы узнаете ее, она очень похожа на вас. Предательница - одна из жриц этого храма. Скорее! Быть может, и сейчас уже поздно! Братьям не нужно было повторять дважды. Они только переглянулись, и, подхватив принесенные кентавром луки с колчанами, полными стрел, бросились бежать. Их бег был так же легок, как прежде, но гораздо быстрее. До сих пор они всего лишь играли, не показывая и малой толики того, на что способны. Теперь у них впереди была цель, и вряд ли хоть одна лошадь или олень смогли бы их перегнать. Если бы кто-то мог их увидеть, воображение наверняка нарисовало бы темные орлиные крылья за спиной Бореадов. Они не останавливались и не переводили дыхание, усталость была им так же незнакома, как птицам в полете. Одна лишь мысль - общая на двоих, как все, что они делили в жизни, владела обоими: успеть вовремя!