И солнце встаёт над руинами

*** Ночь всегда была для меня самой ужасной порой, заставляющей размышлять над своими поступками или вспоминать моменты из далёкого прошлого. О Боже, я не завидую тем людям, которых ночь окутывает сполна, убивает в них последнее человеческое. Я вспоминаю себя. Видеть себя изнутри, бояться, бояться… Спина должна была уже давно привыкнуть к твёрдой поверхности, но почему-то всё ещё болит. Дождь, он разбудил меня. Одежда полностью промокла, телу очень холодно. Как будто дежавю, даже немного смешно. Впереди встречает восход солнца, как же давно я его не видела, глаза совсем отвыкли от яркого освещения. Будут болеть, если не спрятаться. Но так хочется посмотреть на солнышко… Хотя, нет, это солнце совсем другое, как будто здешние люди сделали копию того, что изредка заглядывало к нам в Мрачный город. Искусственное. Некрасивое, маловидное, его лучи вовсе не слепят глаза. Правда, я соскучилась за тем ощущением. Увидев его сегодня, казалось, что я не одна, но всё же… Несмотря на глубокую ночь, где-то внизу бегают люди, но мне не нравится это слово, оно слишком громкое для пустых существ. Люди — это лучшее, что могла создать природа, это своеобразное чудо света, и как с таким понятием я могу называть суетящихся существ людьми? Да и могу ли я себя назвать человеком? На кого стала похожа… Страшная, не побоюсь этого слова, женщина, со сморщенным лицом, очень запутанными волосами, кажется, что их уже никогда не вернуть в прежнее состояние. Впрочем, речь не обо мне. Где-то там внизу под разноцветными зонтами бегают эти существа, без эмоций на лице, опечалены, унылы, глупы. Интересно, они сами дали согласие на подобное? Ведь могли убежать, скрыться, попытаться изменить свою жизнь. Не хотели? Или просто не знали, как поступить. Забавно наблюдать за зонтиками, все они сливаются в разные цвета, двигаются равномерно, без права на ошибку, как будто люди, идущие под ними, никогда не могут споткнуться, зацепить своим зонтом чей-то и, попросив прощение, засмеяться собственной неловкости. А могли бы… Они сами всё портят, ведь никогда не поздно что-то да поменять в себе, или в своей жизни. Но говорить об этих существах уже поздно, они безнадежно утеряны, продали свою душу за ничто. От них никогда больше не услышать звонкий смех, задушевные разговоры посреди ночи, тихие клятвы в вечной любви… Сжимается сердце, перехватывает дыхание, всё это кажется таким далёким, забытым. Как сильно ночь меняет человека и всё внутри него. Всего одна ночь, несколько часов, когда можно выпасть из мира, сойти с бесконечно вращающегося пути жизни и осознать, что <i>карусель вращается без меня</i>. Впрочем, если я исчезну в один миг, жизнь продолжится, так называемая карусель жизни действительно не остановится, и как искрение жаль, что я ничего не могу изменить в круговороте смертей и рождений. Здесь, на крыше, так хорошо и спокойно, и, как ни странно, одиночество в нынешнем положении вовсе не пугает. Появляется уверенность, что среди всех этих существ нет смелых и безумных, кому в голову придет идея вылезти сюда, а значит меня никто никогда не найдёт. Ты один. Ты отдельно от мира. Неужели судьба решила предоставить мне вечный покой? — Мина! — до боли проницательный крик, может, мне кажется? *** — Мина! Боже мой… Это же… Нет, нет, пожалуйста, нет! Бежать, нужно быстрее бежать. — Мина, стой! Куда ты! Ах! Чёрт, скользко и так холодно… Куда бежать, если с крыши путь один — вниз? Почему-то так больно слышать своё имя, меня так давно никто не звал, это время показалось мне сейчас вечностью. Хочется взглянуть хотя бы раз, один, последний, только сейчас, и тогда бежать так далеко, чтобы больше он никогда меня не нашёл, не при каких обстоятельствах. Исчезнуть навсегда, я ведь так хотела этого. Мокрые короткие волосы и застывший страх на лице. Но всё же, какие красивые глаза, он прячет в них свой маленький мир, да? Эти глаза горят ещё хоть чем-то, в отличии от других, давно застывших глаз. Или… Нет, нет, всё ложь, не ведись снова на это. — Мина! Стой же, чёрт возьми! Ты не прыгнешь вниз! Как опасно любить: тебе кажется то, чего нет. Впрочем, да, я не прыгну. Ты слишком хорошо меня знаешь. И бежать мне больше некуда, впереди меня ждёт только смерть, а сзади… — Не подходи ко мне! Боже, как же хочется прижаться к тебе, ты себе даже не можешь представить, рассказать всё, что в голове твориться. Ты… Ты бы смог утешить меня, определённо. Внутри очень больно, там, где когда-то в минуты счастья выпрыгивало на радостях сердце. — Мина? — Не подходи! — Я не узнаю тебя… — перешел на шепот. Ты когда-то шептал мне такие важные слова, те, которыми не имел права бросаться. Помнишь, той ночью у озера? — Я тоже, забавно, да? Ты, наверное, даже не догадываешься о том, что я всё знаю. И жалею о том, что было. Этого не должно было быть, понимаешь? Почему твои глаза в этот же миг наполняются печалью, разве не всё равно? Лжец, не играй, мне больно смотреть на тебя. Нет, не так. Мне больно смотреть на игру. С детства ненавидела её. — Что они сделали с тобой? Кто посмел? Я знал, что тебя нельзя… — Ты посмел. Ты. — Что? — странно, что мои слова тебя так удивили. Я не знаю, почему ты так удивляешься, что у тебя на уме, если бы я могла знать… Скажи, что ты ничего не понимаешь, обними меня, дай надежду. Прошу. Мне тебя так не хватает. — Всё, достаточно, Тоука. — Мина, прекрати. Я понимаю, что не должен был оставлять тебя одну, да, в этом есть моя ошибка, но… — Не подходи! Не прикасайся ко мне! Нет, прошу, не слушай меня. Что же здесь, черт возьми, происходит? — Мина… Я прошу тебя. — Ты предал меня, всё это время принимая за дуру. Это больно. Убийца, ты убийца! — Убийца? Мина, эти руки никогда, слышишь, никогда не убивали людей, — он выставил полусогнутые руки в шрамах и ссадинах вперёд, как будто действительно ничего не понимал. Может… Нет, не может. Горячие слёзы снова потекли по щекам, но они в то же время показались мне такими холодными. Смешались с дождём, который здесь совсем не кстати. — Как ты можешь врать даже сейчас, скажи мне? Как? Неужели тебе меня совсем не жалко? Кричу. Ненавижу разговоры на повышенных тоннах — они не прогнозируют ничего хорошего. Нужно говорить тише, впрочем, разве нас кто-то услышит? Из людей остались только мы двое. — Скажи, просто скажи, кто сделал тебе больно, я убью его. Изобью до крови, порву на куски, только скажи. Я не могу смотреть на такую тебя. Снова твой полушепот, полузакрытые глаза… Я сейчас сорвусь. Ничего не говори. Молчи. — Уходи. — Нет, — нежные, до боли знакомые руки обнимают меня, и твой запах, вопреки запретам… — Ты просто не понимаешь, что говоришь. — Отпусти. Прошу. Он только положит свою голову мне на плече, обнимая со спины. Я должна это воспринять как «нет»? Почему же… — Отпусти меня. Так будет лучше для всех. — Так будет лучше только для одной суки, которая, видимо, затронула тебя за живое. Я должен рассказать тебя одну историю. И даже если ты не захочешь слушать, значит я тебя заставлю это сделать, но не уйду. Руки совсем ослабевают, в горле застрял ком, который не даёт возможности даже произнести что-то. Из груди вырывается протяжный крик, как будто его прикосновение режет хуже ножа. Режет мою душу. — Просто дай мне свою руку. ***