Тьма сплетает сеть.

В простенькой ночной сорочке до пят, как в прошлый раз, когда она призвала Константина на помощь. Длинные темные волосы рассыпаны по плечам. Бледная, под глазами залегли глубокие тени. Устала? Долго не спала? - Джон! - от звука ее голоса по спине экзорциста пробежали мурашки. - Что случилось? Ты в порядке? Хьюго сказал, что ты срочно просил найти тебя! Она в недоумении огляделась. - Что происходит? Джон… Джон шагнул в круг. - Извини, Энни… - и с этими словами с его пальцев сорвалось легкое облачко, в полете развернувшееся в тонкую, но прочную сеть из серебристых нитей. Сеть окутала Анну с головы до ног, так плотно, что практически слилась с кожей. Анна забилась, словно пойманный в силки зверек, попыталась сбросить ее, но сеть держала крепко. Подошедший сзади бокор ударил посохом в центр веве Эшу Транка Руас и воззвал: - О Эшу Транка Руас, Владыка Ключей, прошу, услышь меня! Закрой этой душе все пути, отрежь ее от тела, пока я не позволю ей вернуться. Анна резко вздохнула, глаза ее закатились, веки опустились. А когда она вновь открыла глаза и посмотрела на Константина… Джону вдруг страшно захотелось немедленно повернуть все вспять. Потому что так она не смотрела никогда. Словно загнанное в ловушку раненое животное. Тоска, обида, непонимание. По ее щеке медленно сползла слеза. - Джон Константин… Зачем ты делаешь это? Почему так поступаешь со мной? Что за зло я тебе причинила? Джон сжал кулаки, ногти до боли впивались в ладони. Самое время вспомнить, почему ты в конечном счете решился на такое, напомнил он себе. - Что ты сделала, Энни? Да ничего, пожалуй. Ну, если не считать того, что пристрелила меня, оставив на растерзание инвунчи и едва не отправила мою душу в Ад. - Джон, но ведь спасение невинных, тем более детей… - Да, да, знаю, ты это уже говорила. Но это несправедливо, согласись - лишить меня даже малейшего шанса спасти Астру и свою душу! - Но ведь ты спасся, Джон! - Спасся, Энни, но какой ценой, ты ведь помнишь? - Джона затрясло. - Ты знаешь, что значит полностью снять все защиты? Знаешь, что это такое - впустить в себя демона? Тем более такого, как Пазузу? Это хуже любого изнасилования, потому что когда тебя просто насилуют - страдает тело, но раны тела можно исцелить. Когда же в тебя вселяется демон - ты становишься его подстилкой на двадцать четыре часа в сутки, даже во сне. Он вытаскивает из самых потаенных уголков твоей души все мерзкое, постыдное, то, что ты так старался спрятать от самого себя, он дразнит тебя этим, вся эта дрянь становится такой желанной! - Джон, неужели ты забыл, что именно я вытащила тебя? Забыл, что это мне пришлось быть твоим экзорцистом, когда ты облажался?! - Ты не знаешь, Анна-Мари Флинн, чего мне стоило сдерживаться, пытаться контролировать себя! И если бы не Зед, гореть мне сейчас в Аду. Я хоть и был во власти Пазузу, но хорошо помню, как из-за твоей нерешительности все чуть было не сорвалось! - голос Джона сорвался на крик. Внезапно он замолчал. Встряхнул головой, провел ладонями по лицу и уже спокойно, безразличным тоном, продолжил. - Так что я подумал, что имею полное право отплатить тебе той же монетой. И я, и ты - мы оба знаем, что твоей вины нет в том, что я стал тем, кто я есть сейчас. Но за инвунчи мы не в расчете. - Что ты собираешься сделать, Джон Константин? - голос Анны-Мари дрожал, в нем слышался плохо сдерживаемый страх. - О, ничего особенного, детка, - вкрадчиво произнес экзорцист. - Я просто дам тебе прочувствовать на собственной шкуре, что значит изнасиловать душу. Я отдам тебя в полное и безраздельное подчинение Папе Миднайту на семь дней и семь ночей. Естественно, не просто так, а в обмен на нечто очень важное для меня. - На что? - Какая разница? Для тебя это не имеет значения, поверь. - Но мое тело далеко отсюда, Джон, зачем я Миднайту в облике бесплотной души? - О, не тревожься, - зло рассмеялся Константин, - это легко поправимо. При этих словах Папа Миднайт вышел из-за столба, держа в руках черного петуха и длинный широкий нож. Мгновенно обезглавив птицу, он занес руку над облепленной сетью Анной-Мари. Кровь из перерубленной шеи стекала ей на голову, но не пачкала кожу, а словно впитывалась в сеть. И с каждой каплей крови монахиня становилась все осязаемее, очертания становились четче, а сеть исчезала, растворялась в ее теле. Последняя капля упала на ее кожу и пропала. Анна стояла в кругу, посреди двора. Совершенно обнаженная - ночная рубашка словно испарилась. Папа Миднайт жадно разглядывал ее. Светлая матовая кожа, тонкая талия, плоский живот, завитки коротких волосков на лобке. Маленькие, широко расставленные груди, упругие, со светлыми, аккуратно очерченными ареолами и розовыми горошинами сосков. Длинные волосы, отброшенные на спину, словно водопад шелковых нитей. Округлые ягодицы и манящая ложбинка между ними. - Иди ко мне, - низким, грудным голосом произнес бокор. Анна попыталась дернуться, начать сопротивляться, но ее тело больше не повиновалось ей. Нетвердым шагом она подошла к Миднайту. - Сядь у моих ног! И Анна послушно опустилась в пыль у ног Папы. - Очень хорошо, Джон, - негромко рассмеялся Папа. - Ты выполнил свою часть сделки. Пора и мне выполнить свою. С этими словами он повернулся к митану, принял из рук подошедшей мамбо старинную серебряную чашу, до краев наполненную ромом с плавающими на поверхности мелкими стручками чили, и возгласил: Mesye la kwa avanse pou l we yo! Maman Brigitte malad, li kouche sou do, Pawol anpil pa leve le mo Mare tet ou, mare vant ou, mare ren ou, Yo prale we ki jan yap met a jenou!