Иди на мой голос

Бальзак продолжал молчать, закрыв глаза. Что ответить на это вопрос, он не знал. Вернее, он не знал, что ответить вслух. В своей голове ответ он нашёл. Он больше не боялся. Это нельзя было назвать прям "доверием", но животного страха больше не было. И ладонь на плече была такой необыкновенно теплой. Бальзаку казалось, что тепло от неё пробивается сквозь истерзанную кожу и закатывается прямо в такую же истерзанную душу. Шевелиться категорически не хотелось, чтобы не спугнуть этот момент. - Ну, хотя бы ты не сказал "да", а это уже немало. - Наполеон неоднозначно хмыкнул и хотел было убрать руку, но, почувствовав это, Бальзак, сам не отдавая себе отчёта в том, что делает, удержал её. Панический колокольчик в его голове яростно зазвенел, мол, что ты делаешь, не надо, и вообще какого хрена, но Бальзак вдруг обнаружил, что совсем не способен его слушать. Он отчаянно сжимал пальцы Наполеона, не позволяя убрать руку с плеча. По сути, это был его невысказанный ответ "нет" на вопрос Наполеона. И Наполеон это понял. Всё так же осторожно, словно перед ним был не человек, а фарфоровая кукла, он развернул за плечи Бальзака к себе и аккуратно притянул, стараясь ненароком не надавить и не задеть царапины. Бальзак покорно прижался к его груди, и замер, слушая, как бьётся сердце Наполеона. Стук успокаивал ещё больше. Бальзак всё ещё не рисковал открыть глаза. То ли ему казалось, что всё то просто очень яркий сон, то ли боялся посмотреть на Наполеона, то ли ещё что-то. В любом случае, пока его глаза были закрыты, у него было полное ощущение безопасности. Наполеон гладил его по волосам, и это окончательно расслабляло. - Я хочу, чтобы вот это безобразие было на твоем теле в последний раз, - наконец, выдавил из себя Наполеон. Сказать это так, чтобы голос не вибрировал от бешенства, было крайне сложно, - я хочу, чтобы никогда больше тебя никто не смел и пальцем тронуть без твоего согласия. Иначе я эти пальцы переломаю и в задницу засуну. Я, блять, все ребра пересчитаю тому, кто рискнет так с тобой себя вести. Бальзак горько усмехнулся ему в футболку. - Звучит благородно. Но неисполнимо. Наполеон напрягся и отстранил Бальзака от себя и заглянул ему в распахнувшиеся глаза. - То есть ты мне не веришь? Считаешь, что я сейчас просто так языком чешу? - Есть вещи, в которых ты не можешь мне помочь. - Даже не думай, что есть что-то, с чем я не способен справиться. - Ты слишком много на себя берешь, - Бальзак вздохнул и отстранился, отворачиваясь. Ему не хотелось показывать, насколько внутри него всё переворачивалось от слов Наполеона и от осознания безысходности. Ну пройдут эти четыре дня, ну а дальше-то что? Он не сможет остаться, за ним придёт Жуков и совершенно не спрашивая его мнения просто заберет, а потом измордует так, что мама родная не узнает. И с этим ничего не попишешь, можно только принять и смириться. Смиряться Бальзак никогда не хотел, но даже несмотря на клокочущее внутри сопротивления, принимал ситуацию. Просто он был слабее. Настолько слабее, что не мог никак прекратить это всё. - Это уже мне решать, много или нет. Я сказал, что больше такого не будет, - Наполеон яростно сверкнул глазами, и Бальзак аж поёжился, - значит, не будет. Я хотел бы в это поверить, но нет. Ты не сможешь тягаться с Жуковым. Видимо, Наполеон понял, о чем думал Бальзак. Протянув руку, он погладил его по щеке, потом очертил линию губ. - Я никогда не отступаюсь от своих слов. И всегда, - он сделал акцент на слове "всегда", - всегда, слышишь, исполняю данные обещания. Всю романтичность и драматизм нарушило бодрое синхронное урчание двух желудков. Время было далеко за полдень, скорее уж ближе к вечеру, а что Наполеон, что Бальзак, разве что пивом с яичницей перекусили до этого. - Время жрать! - хохотнул Наполеон, поднимась. - Слышь, раз уж на даче, может, шашлыков пожарим? - У меня нормально мяса нет. - Наполеон задумчиво почесал затылок. - но есть сосиски! Идёт? - Ну а чего бы и да! Доставай! На улице стояла послеполуденная жарень, поэтому Бальзак не стал натягивать обратно футболку. Да и на свежем воздухе спина быстрее заживёт, чем под постоянно трущейся о кожу тканью. Всё ещё немного прихрамывая на обе ноги и болящим задом Бальзак поднялся и поковылял в сторону двери. - Ты собираешься открыть дверь, или я могу выходить через окно? - Точно не сбежишь? Бальзак на секунду замялся. По сути, у него сейчас был последний шанс: он мог быстро подхватить свои шмотки и дать дёру обратно к Жукову, в привычную обстановку постоянного страха. Он хотел сделать это всего несколько часов назад. Но это было несколько часов назад. - Нет. - Тогда открываю. Наполеон в пару шагов оказался у двери, выудил из кармана ключ и отпер дверь. Бальзак обернулся уже в дверях. - Мангал и дрова на старом месте? - Да, - донеслось с террасы. Бальзак выдал звук неизвестного значения, предположительно обозначающий согласие и понимание и отправился на небольшую мощёную площадку на заднем дворе: там-то и стоял мангал. Рядом была свалена куча сухих веток и заготовок для дров. В этот раз были яблоневые, значит, у шашлыка будет чудесный запах и вкус. И хрен с тем, что это всего лишь сосиски. На безрыбье и сам раком встанешь, а до ближайшего магазина три километра пешком, ну нет, уж что есть то есть. Последнюю неделю дождей не было, а жара стояла такая, что хоть ложись и помирай. Бальзак наскоро топором настрогал щепа, сложил тонкие и средние ветки шалашиком, подложил немного дровишек потоньше, между засунул ещё щепы и поджёг всё это сооружение. Ветра особо не было, дрова были сухие, так что можно было быть уверенным, что и разгорится с первого раза, и тухнуть не будет, и жар от углей будет хороший. Пока пламя разгоралось, Бальзак решил занять себя чем-нибудь, и от нечего делать начал колоть дрова: заготовок было много, все не перерубить, но дело хорошее. Да и физические нагрузки, в меру конечно, Бальзак любил - они помогали прочистить мысли и разложить их по полочкам. а именно это ему сейчас и было необходимо сделать. Итак. Что мы имеем. Мы имеем моего агрессивного и сильного Жукова, который любого сотрет в порошок. Наполеона, который вроде не мой, но зачем-то очень активно пытается меня оберегать и защищать. И меня, который ваще не ебет, что теперь делать и как быть. Возвращаться к Жукову я не горю желанием. Нет, это, конечно, выход - в том случае если хочу попасть обратно в постоянный страх и подохнуть так. Оставаться с Наполеоном - не уверен. Точнее, я, может быть, не исключено, возможно, вероятно, ну очень может быть, ну хрен знает. Но я не знаю, как думает он. Я не могу знать, что у него в голове. И всё же не стоит забывать, что он агрессор, а хрен их знает, что они могут сделать в следующий момент. С другой стороны, он ни разу не дал мне повода не доверять или пугаться. Но опять же, никто не знает... Бальзак продолжал методично колоть дрова. Наполеон сооружал что-то из овощей, периодически посматривая в окно и наблюдая за тем, как в разные стороны из-под топора летели щепки. Он понимал, что сейчас лучше Бальзака не трогать: ему выдали достаточно информации, и её надо переварить и осмыслить. Поэтому Наполеон тянул по возможности время. Вытащив из валявшейся пачки сигарету, закурил. Выглянул в окно, окликнул Бальзака, швырнул в него второй пачкой, вернулся к овощам. Рассеяно стряхнул пепел с сигареты в пепельницу. Затянулся пару раз, снова стряхнул. Собрал из-под стола пивные бутылки и затолкал в мусорный пакет. Он, конечно, пообещал Бальзаку, что не даст его в обиду, и не собирался отступать от данного слова, однако, совершенно не мог понять, как дальше вести себя с ним куда девать и вообще что делать: отпускать его домой было бы убийственной затеей. Оставался, по сути, только один вариант: оставить у себя. Под присмотром, так сказать. Всё равно большую часть времени Наполеон проводил дома, потому что работал на фрилансе. Но вот как к такому предложению Бальзак-то отнесётся? Решив, что этот разговор можно затеять и попозже, Наполеон затушил сигарету. Выглянул в окно: огонь в мангале догорал, поэтому тянуть уже дальше было некуда. Захватив упаковку сосисок и шампуры, он тоже отправился на задний двор. - Угли отличные, - кинул через плечо Бальзак, услышав за спиной шаги, добил последнее полено и со стоном разогнулся. Спина, руки и даже пресс ныли от нагрузки, да и боль от Маршаловских подарочков ещё оставалась. Однако, Бальзак был доволен собой: в голове немного прояснилось. Он не принял ещё несколько важных для себя решений, но самое главное всё же определил: возвращаться к Жукову он не будет. Даже под страхом смерти и пыток. - Ооо, угли и впрям заебись. Прям жаром пышут, - довольно протянул Наполеон и принялся нанизывать сосиски на шампуры. - У нас сегодня прям царский обедо-ужин. Бальзак пожал плечами, мол, чего такого-то, так и должно быть. Пот неприятно щипал спину. Пошарив глазами по участку, обнаружил бочку с дождевой водой и ведро рядом. Уверенным шагом дошёл до неё, зачерпнул полное ведро. Вода была тёплой. Терять было нечего: Наполеон уже видел его спину, поэтому Бальзак совершенно без стеснения стянул джинсы вместе с трусами и окатил себя водой из ведра. На секунду спину, ноги и задницу обожгло болью, а потом отпустило. Решив что этого недостаточно, Бальзак зачерпнул ведром ещё раз и снова облился. Отряхнулся, и, как ни в чём не бывало, натянул белье и штаны обратно. Заметив шокированный взгляд Наполеона пробурчал что-то вроде "ты ничего не видел". Наполеон нервно сглотнул и кивнул. Желание удавить Жукова у него увеличилось раз в десять, не меньше: бедра и задница Бальзака были примерно в том же состоянии, что и спина. Наполеон только удивлялся: как он был способен сидеть и ходить в таком состоянии? Но комментировать это не стал. Спустя минут десять сосиски были готовы, и Наполеон забрал их с мангала. Дотлевающие угли они затушили водой из всё той же бочки с дождевой водой. Ввалившись на террасу, быстро раскидали по тарелкам еду и, довольные, плюхнулись за стол. - Жра-а-а-а-ать! - счастливо завопил Наполеон и накинулся на еду так, словно последнюю неделю голодал. Бальзак усмехнулся и последовал его примеру. Солнце потихонечку клонилось к закату. И Бальзаку пора было определиться: где он останется. Он старался не подавать виду, что нервничает. В конце-концов, чтобы совладать с подступающей к глотке паникой, подскочил и начал рыться в ящиках на кухне. - В этом доме есть кофе? - Второй навесной, нижняя полка, зелёная банка. - О! И впрямь! - Бальзак вытащил банку с кофе, открыл и принюхался. - Тьфу, бля, ты как такое дерьмо умудрился купить? - Что тебя не устраивает? - Наполеон повернулся в его сторону. - Это не кофе, а ослиный помёт. - Не нравится - не ешь кактус, - пожал плечами и отправил в рот очередной кусок грубо порезанного помидора. - Просто в следующий раз нормальный покупать надо, - недовольно пробубнил Бальзак, но всё равно насыпал кофе в турку и залил водой. Поставил на огонь и принялся ждать. Самое главное в кофе - это то, чтобы не дать ему прокипеть - тогда вкус будет безнадёжно испорчен: надо дать ему подняться, и не более того. Исключение составлял только эфиопский кофе, который специально долго проваривается, а пенка, которая поднимается до этого, немедленно снимается и отправляется по чашкам. - Вот ты и будешь покупать нормальный чтобы потом не ворчать. - Наполеон нашёл, каким образом подтолкнуть Бальзака к мысли о том, чтобы тот остался. Конечно, шанс того, что он поймёт намёк, был мизерный, но кто его знает, авось и прокатит. Бальзак в очередной раз пожал плечами, спохаватился и шустро снял турку с плиты и налил кофе в чашку. Принюхался ещё раз, скривился. - На безрыбье и сам раком встанешь, придётся пить что есть. Вернувшись на место, Бальзак понял, что решение принял. Нервно сглотнув, он вперился взглядом в кофе и, не поднимая головы, побухтел: - Я могу остаться? - выговорив это, Бальзак понял, что боится. Боится услышать "нет", поэтому продолжал смотреть в чашку, и не видел, как расслабленно улыбнулся Наполеон. - Конечно. Я буду рад. - Наполеон протянул руку и взлохматил волосы Бальзака. И из Бальзака словно в этот момент все кости вынули и спустили весь воздух. Он расслабился, закрыл глаза и выдохнул, понимая, что сейчас он по-настоящему смог успокоиться. В этом дне больше не было тревожащих вопросов. Завтра будет новый день, и они появятся, он это прекрасно понимал, но на сегодня - всё. И он был настолько измотан постоянным контролем, что получал наслаждение просто от осознания того, что можно хотя бы ненадолго оставить голову совершенно пустой, без единой мысли. - Спасибо. Вот это искреннее спасибо. Честное. Не вымученное, не выбитое кулаками, не выдернутое под страхом и болью, а сказанное потому что я действительно благодарен. Он совершенно порой невыносим и слишком самоуверен, но я действительно благодарен ему. И, возможно, даже немного ему верю. Совсем немного. С облегчением Наполеон наблюдал за Бальзаком: тот принял сложное, но, пожалуй, правильное решение. И Наполеон был очень этому рад. Бальзак открыл глаза и немного виновато улыбнулся. Видимо, он всё же чувствовал неловкость от того, что решил остаться. - Всё в порядке, Баль. Я правда рад, что ты останешься. Бальзак кивнул и прихлебнул из чашки. Потом закурил. Маршал не раз его колотил за эту вредную привычку, но выбить её так и не смог: Бальзак был готов скорее уж потерпеть немного, чем отказаться от неё. Сейчас же никто не угрожал ему кулаками, и поэтому он мог спокойно сидеть и смолить, не переживая и не нервничая. - Хорошо, - констатировал Бальзак, допив кофе и аккуратно прислонившись к стене спиной. На террасе становилось значительно прохладнее: солнце почти село. Был глубокий вечер, почти ночь. Старенький дачный домик был без отопления, да и стены были тонкими, поэтому быстро прогревались, но и так же быстро выпускали тепло. К заходу солнца становилось прохладно, а ночью так вообще невозможно было спать без толстого одеяла. Бальзак широко зевнул, прикрывшись ладонью. Несмотря на кофе, глаза слипались: сказывалась практически бессонная тяжёлая ночь и ранний подъем. - Это заразно, - усмехнулся Наполеон и тоже зевнул. - Мне кажется, пора валить спать, пока мы прямо тут не завалились мордой в стол. - Угу. Они не стали ничего убирать со стола - всё, что можно было съесть, было съедено, а грязная посуда могла и подождать. Наполеон сдернул с кровати старое покрывало, больше похожее на тонкий ковер или гобелен, и откинул одеяло. - Залазь. Бальзак растерянно переводил взгляд с кровати на Наполеона и обратно. Он несколько не ожидал такого поворота событий. - Ну что встал-то? - Наполеон усмехнулся. - Не боись, домогаться не буду. Но спать будем вместе, потому что под утро тут будет такой дубак, шо мама родная. Бальзак отвернулся и попытался успокоиться. Страх снова начал подниматься откуда-то изнутри к горлу. Непослушными пальцами он расстегнул пуговицу на джинсах, и стащил их с себя. Обреченно ещё раз посмотрел на Наполеона и полез под одеяло. - Такое ощущение, что не в кровать лёг, а на пыточный стол, - Наполеон едва держался, чтобы не сделать "рукалицо". Нет, он, конечно, всё понимал - и страхи Бальзака, и то, что ситуация могла его чем-то напугать, но всё равно было немного смешно. Скинув футболку и шорты, Наполеон тоже залез под одеяло. Бальзак молчал, смотрел равнодушно в потолок и не шевелился. - Хватит, Баль. Я не собираюсь делать тебе больно. - Наполеон повернулся на бок лицом к нему и погладил по щеке. - Я очень хочу верить, что ты мне всё же будешь когда-нибудь доверять, - голос ушёл на еле слышный шёпот, - доверять по-настоящему. Бальзак ничего не ответил, только вздохнул. Он и сам бы этого хотел. Но ничего не мог обещать. Он продолжал смотреть в потолок, заставляя себя держать все свои эмоции под контролем, считал про себя до десяти и обратно. От прикосновений к щеке ему было не по себе: он не ощущал ни страха, ни отвращения, ни возбуждения, ни удовольствия. Скорее ему хотелось прижаться к руке сильнее, чтобы было теплее и защищеннее, и, наконец успокоиться. Из того, что увидел Наполеон, единственное более-менее живые участки тела у Бальзака были на груди и животе. Поэтому он придвинулся ближе и перекинул через живот руку. - Давай спать штоле, ночь на дворе. Бальзак закрыл глаза и понял, что держаться так больше не может. Счёт до десяти ничем не помогал: боль в груди клокотала и просилась наружу. Она разрывала на части; всё то, что он год давил в себе, пыталось выплеснуться. Весь тот страх, отчаяние, от которого он не знал куда деться. Бальзак повернулся на бок лицом к Наполеону, и сделал то, чего никак не ожидал от себя: отчаянно обнял его, считай, вцепился до боли в пальцах, уткнулся ему носом куда-то в грудину, и беззвучно, но от этого не менее сильно, разрыдался. Он цеплялся за бок и за спину Наполеона, словно боялся, что тот сейчас испарится, и совершенно бесстыдно, хоть и неслышно, ревел так, как никогда до этого. Словно пытался за раз выплакать всё то, что копил в себе. Наполеон с трудом сглотнул застрявший в горле ком. Он понимал, что говорить что-либо, как-то пытаться утешить сейчас Бальзака было совершенно бесполезно. Он просто осторожно прижимал его к себе одной рукой, а другой гладил по волосам. Нужно было много терпения, чтобы переждать этот срыв. И Наполеон знал, что это будет далеко не последний такой срыв у Бальзака. Нужно много времени.