Иди на мой голос

— Ты ужасен, Наполеон. Как только земля таких носит, — проворчал Критик, глядя на верёвку. — С удовольствием она таких носит, не переживай, — отмахнулся Политик, улыбаясь чуть ли не до ушей. — Лучше ты расскажи мне, что у тебя с Жуковым такое происходит? Пиздец у меня с Жуковым. — Не твоё дело, — сухо отрезал Критик. Зачем это болван лезет, куда не надо? — Это как это — не моё? — возмутился Наполеон, серьёзно глядя на Бальзака. Выражение лица сменилось с довольного на обеспокоенное. — Ты себя со стороны видел, когда он к тебе подходит? Не видел. Или у меня глаза на ниточках выпрыгивают? — Нет. — Ещё суше и равнодушнее. — Ты становишься похож на загнанного в угол кролика, который не знает, куда ему бежать. Чёртова клумба, какой же ты наблюдательный. Так и есть. — Ты так часто видел кроликов, что знаешь, как они выглядят? — Стараясь скрыть за ядом страх. — Нет, но я уверен, что они похожи на тебя! — И снова широкая улыбка. Богатая мимика. Всё на лице написано. — Да-да, я тебе верю, конечно. Только перестань говорить так громко, я этого не выношу. — Да ну брось, Баль, не будь таким занудным! — Наполеон порылся в заплечном мешке и вытащил оттуда яблоко. — На, вот. Поешь лучше. Зачем? — Не стоит. Я не голоден. — Не верю. Молчи и откусывай давай. — Политик протянул фрукт Критику. Обо мне не надо заботиться. Ведь я совершенно не умею благодарить. — Ты меня бесишь. — Знаю-знаю. — Наполеон тихо хохотнул и практически ткнул яблоком в губы Бальзаку, отчего тот неловко дёрнулся, испугавшись резкого движения. — Ты чего такой шуганный? — Отстань. — Ешь давай! — Ещё одна попытка, и на этот раз Критик сдался и забрал фрукт. — Спасибо, — тихо-тихо произнёс Бальзак, словно боялся, что его услышат. Он наедине со мной такой же агрессор, как и Жуков, но вот уже почти четверть часа он не пытается меня ударить, даже когда я грублю? Критик никак не мог понять, что происходит. Стройная цепочка причинно-следственных связей рушилась, а новую он ещё не успел выстроить, и от этого становилось несколько неуютно. — Почему ты выглядишь так, словно ждёшь, что я тебя сейчас бить буду? Он что, мои мысли читает?! — Ты последние мозги потерял? Ах, нет же, прости. Я забыл, что у тебя их нет в принципе. — Бальзак говорил абсолютно равнодушно и безэмоционально, но всё равно Политик расхохотался. — Ты меня постоянно будешь пытаться подколоть? Почему же подколоть? Я правду говорю. — Да. — Лёд в голосе, да и только. — Видимо, мне придётся к этому привыкнуть. — Оптимизм так и бьёт через край. Критик решил промолчать и не отвечать на очередную глупость Наполеона. И что он о себе возомнил? Покрутив в руках яблоко, Бальзак всё же решился откусить, но перед этим всё равно не удержался, чтоб не высказаться. Он просто дал мне еду? Без угроз, без затрещин? — Ты не отравил его, случаем? — И опять за ядом прячется что-то другое. На этот раз — та самая благодарность. — Я собирался съесть его сам. Уж не думаешь ли ты, что я буду травить себя любимого? Да кто тебя знает. Несколько минут прошли в полнейшей тишине. Критик смотрел на яблоко, не решаясь откусить даже чуть-чуть, а Наполеон внимательно разглядывал Критика, раздумывая, с чего бы ему начать разговор. — Ты же ведь уже год с Жуковым? — Первая мысль не всегда самая лучшая, но как-то уже других идей не нашлось. Бальзак вздрогнул, словно его ударили, но постарался это скрыть, выдав за то, что прихлопнул комара на плече. — Чуть меньше. — Максимально равнодушно. Какой смысл меня об этом спрашивать. Как будто тебе не всё равно. Политик чуть сузил глаза, подозрительно глядя на Бальзака. — Ты чего дёргаешься постоянно? — С чего ты взял? — Уже чуть грубо. Не лезь, не лезь, не лезь! — Вот с этого. — Наполеон резко приблизил своё лицо к Критику, и тот дёрнулся так сильно, что чуть не упал. Твою мать. — Ты! — задохнулся от накатившего возмущения Бальзак. — Не лезь в моё личное пространство! — Он уперся ладонью в грудь Политика, пытаясь отстраниться. Рукав мантии, обычно свободно болтающийся, чуть съехал и обнажил свежие ссадины и кровоподтёки на запястье. Бля. На несколько секунд стало слишком тихо. Бальзак замер, понимая, что вся его конспирация только что полетела к чертям, а Наполеон просто ошарашено переводил взгляд с руки на лицо Критика и обратно. — Эт-то что такое? — Политик пришёл в себя и перехватил руку Бальзака так, чтоб не задевать повреждённых мест, и приблизил к глазам, осматривая. — Это Жуков? — Не твоё дело, клумба. — Критик попытался вырваться, но хватка Наполеона была слишком крепкой. — Нет уж, моё, — сердито мотнул головой Политик. — Это не нормально, когда с человеком творят такое, — он кивнул на запястье. — Обойдусь без твоей жалости. — Это не жалость. А что ещё? Разве я могу вызывать ещё что-то? — И давно он так? — Политик смотрел слишком прямо, слишком пронзительно. Так, что хотелось отвернуться, чтоб не встречаться с взглядом зелёных глаз. Бальзак молчал. Возможно, ему и хотелось сказать хоть слово, но они все застыли поперёк горла. — Эй, ты чего застыл? — Наполеон легонько тряхнул Критика за руку. — Может, ответишь? А слова никак не хотели выходить из горла, сдавленного мучительным спазмом. Бальзак смотрел тупо перед собой, стараясь как-то совладать с противной ноющей болью в сердце. Не надо, не трогай, уйди. Зачем тебе это? Карты снова путались. Чёртовы эмоции снова пытались вырваться из сплетённой Критиком клетки железного самообладания, и это пугало до одури. Бальзак не знал, как усмирить этот бушующий ураган, который напирал со всей силы. Спокойно. Считай до десяти. Один. Два. Три. Вдох. Четыре. Пять. Шесть. Медленный выдох. Держать себя в руках. Критику было просто-напросто страшно. Он не знал, как реагировать, не понимал, чего ожидать от Наполеона, и уж точно никак не мог себе представить, как тот поведёт себя дальше. Ненавижу страх. Он парализует, не даёт нормально думать. — Ты вообще тут, Баль? — Горячая ладонь коснулась плеча. Даже через плотную ткань Бальзак чувствовал идущий от неё жар. Хотелось отстраниться, отодвинуться, чтоб не ощущать чужое тепло даже на маленьком участке собственного тела. — Не трогай меня. — Критик говорил очень тихо, почти неслышно. — Ты не ответил на вопрос. Давно? — И снова этот пронзительный взгляд, от которого, кажется, невозможно сбежать. — С самого начала. — Слова выталкивались из горла с трудом, застревая и комкаясь. Зачем я это ему говорю? — Год? — На выдохе, громко, удивлённо. Бальзак поморщился. И почему все так любят кричать ему чуть ли не на ухо? Он же ведь и так всё прекрасно слышит. — Ты с ума сошёл? — Ещё на тон выше и громче. — Не твоё дело. — Ты уже говорил. А я тебе ответил, что это не так. — Ладонь сжала плечо сильнее, и Критик сдавленно охнул от боли. Недавние "развлечения" давали о себе знать. — Э-э? Да что с тобой такое творится? Жуков со мной творится, это мы уже вроде выяснили. — Ничего. Всё в порядке. Только, будь добр, убери руку... — Бальзак хотел добавить, что ему больно, но промолчал. Остатки гордости не хотелось терять, не хотелось признаваться хотя бы в ничтожной части своей слабости, которая была сейчас видна как на ладони. — Я не верю, — чётко выговорил Политик, но хватку немного ослабил. Критик едва заметно выдохнул, но это не укрылось от Наполеона. — Что у тебя с плечом? — Ничего. Нет, ну, конечно, это было совершенно не "ничего", но не рассказывать же было об этом человеку, которого он знает без году неделю! — Снимай мантию! — Ты, кажется, ошибся адресом, Наполеон. Это не ко мне. — Снимай, говорю! — Политик, заметив, что Бальзак даже не пошевелился, перехватил инициативу, схватившись за молнию под складками мантии и потянув её вниз. Тяжёлая ткань чуть сбилась, обнажая плечи. У Наполеона перехватило дыхание от увиденного. Практически ни одного живого места на коже — синяки, синяки, глубокие царапины, некоторые из которых казались достаточно свежими. — Еба-а-ать мой лысый череп, — вот и всё, что смог сказать Политик. — Доволен? Налюбовался? Бальзак весь как-то окончательно поник, ссутулился и отвёл взгляд, не предприняв даже попытки натянуть мантию обратно. Так и сидел — тихо, покорно, с оголёнными плечами и смотрел куда-то в сторону. — Идиот. Наполеон резко подался вперёд, и Критик весь сжался от этого движения, ожидая удар, но удивлённо распахнул глаза, когда вместо боли почувствовал тепло. Политик крепко обнял его, прижав к груди. — Неужели тебе так плевать на самого себя? В голове Оноре де Бальзака мысли и эмоции, судя по всему, решили провести не то незапланированный теракт, не то бунт. Система давала сбой. Нет, не надо. Уйди. Отпусти. Критик попытался отстраниться, но потом застыл, осознавая, что попытался проявить неповиновение. Установка на беспрекословное подчинение всё ещё работала, вбитая Маршалом в каждую клеточку тела намертво, и Бальзак расслабился, смиряясь с происходящим. Если я не буду сопротивляться, то, быть может, мне будет не так больно. Не перечить. Не перечить. С другой стороны, помимо страха, примешивалось ещё что-то, что Критик пока не вполне мог разобрать. Чувство было скорее приятным, но настолько необычным, что сбивало с толку. Бальзак знал, что такое объятия. От Есенина, который, кажется, жить не мог без этого нелепого ритуала — повиснуть на шее; от Жукова, после которого болели рёбра — так крепко он сжимал его. По сути, сие действие обычно не вызывало никаких положительных эмоций у Критика, который в первом случае сердился, что нарушают его покой, а во втором — даже боялся лишний раз пошевелиться и навлечь на себя гнев Маршала. Тепло. Хотелось отодвинуться от этого чувства и ощущения чужого тела. Хотелось убежать от непонимания происходящего. Но не получалось. Не то неведомая сила, не то собственная плоть предали Критика, и он продолжал сидеть, не шевелясь, в неудобной позе, прижатый к человеку, которого практически не знал, проклиная себя и Наполеона последними словами. — Ты поэтому постоянно так дёргаешься? Бальзак не стал отвечать. Не хотелось. Ведь смысла не было. Политик и так всё прекрасно понял. Нет. Это бред полнейший. Такого не бывает. Словно в противовес его мыслям, Наполеон прижал его ещё крепче к себе. — Таких, как ты, защищать надо, а не бить. — Маршал меня защищает. Это ведь правда, да? Я же не вру сам себе? Нет, ну конечно же я прав. — Дурак ты, Баль. Бурные ночи наедине с Жуковым и своим страхом, скребущим изнутри, давали о себе знать. Критик, неудобно уткнувшись болящим носом в шею Наполеона, даже не заметил, как заснул, совершенно неосознанно закутавшись в тепло чужого тела, как в одеяло, а Политик не рискнул лишний раз шевелиться и будить его. — Тебя правда защищать надо, — пробормотал он, прижимаясь губами к Критику куда-то около виска, на что тот даже не пошевелился — только напряжённые плечи чуть опустились вниз, расслабляясь. А Наполеон с поразительной ясностью понял, что совершенно не хочет отпускать это существо, пригревшееся рядом с ним, неуклюже прижавшееся щекой к его плечу и мирно сопящее под ухом.