Иди на мой голос

Дон увлечённо рисовал на тетрадном листе в клетку расположение членов команды, чуть высунув язык от усердия.  — Смотри! — он ткнул пальцем в очередной кружочек и дёрнул за рукав Есенина. — Это — дерево. Вот это — ты и Маршал. Здесь, — он ткнул в ещё два кружочка подальше, — стоит Бальзак с йольфом. Расстояние — около трёх метров, может, чуть больше. Враг надвигается на вас отсюда. Действия? Есенин растерянно почесал в затылке, глянул на Маршала, сосредоточенно что-то выглядывающего на огрызке бумаги.  — Ну… — он на секунду замялся, потом тяпнул ещё немного разбавленного колой виски, сделал пару затяжек и хитро улыбнулся. — Я же с посохом путешествую? – Да. Но у тебя единиц магии совсем не осталось. Три каста всего — если воспользуешься — помрёшь.  — Я не собирался кастовать! Я собирался, — Есенин торжествующе поднял палец вверх, — бросить посох как копьё! – Что?! Бальзак закашлялся и заржал.  — Кидать посох? – Не, ну, а что такого? Кто сказал вам, что его нельзя метнуть в глаз? — обиженно надулся Есенин. — Давай дайс, прокину.  — Ну попробуй, — Дон усмехнулся. Послушался неровный стук дайса о стол, и все с любопытством уставились на выпавшую сторону.  — Двадцатка. — Есенин откинулся на спинку кухонного дивана. — Моя взяла.  — Не торопись, везучий ты наш. Настало время блока. — Ещё раз застучал дайс по столу. — Десятка.  — Я всё равно это сделал!  — Никто не отменял мастерский произвол, — Дон затушил сигарету и допил остатки со дна стакана. — Ты действительно метнул посох… На этом моменте компания дружно загоготала.  — И он действительно полетел. Но ты промахнулся, и вместо того, чтоб зарядить чудищу в глаз, ты случайно попал ему в открытую пасть… Шёл третий час ночи. Четвёртая бутылка спиртного опустела и отправилась на законное место под столом. Бальзак потянулся, разминая затёкшие мышцы, хрустнул шеей и уставился в одну точку. Прошла всего неделя. Прошла всего неделя после возвращения с игры, но время словно с цепи сорвалось и помчалось вперёд с бешеной скоростью. Завертелись события, смысла в которых не было ни на грамм, но эмоций… Как будто кто-то разрушил плотину стабильной тихой жизни, и всё безумие решило хлынуть на Бальзака со всей мощью.  — Посох летит в чудовище… Первые два дня всё было действительно хорошо — Бальзак даже думал, что, наконец, всё наладилось. Маршал вёл себя более чем спокойно: не бил, не повышал голос, не использовал стек или кляп и оставлял исключительно синяки — мелочь, по сути.  — Но он попадает не в глаз… А потом Маршалу снесло крышу, и всё началось по новой. Новый виток спирали, ещё более отвратительный, чем обычно — потому что невозможно было просчитать, когда он сорвётся снова. Это мог быть не так понятый взгляд или жест, не то слово и поза, не то действие. И заканчивалось всё очередными побоями — не дракой, потому что Бальзак просто-напросто окончательно перестал сопротивляться, так как пришёл к самому, как ему казалось, логичному выводу — он сам виноват в агрессии Маршала. И поэтому молчал, молчал, молчал, молчал и снова молчал.  — А теперь доставай свой посох у него из пасти! — довольно закончил Дон и налил себе из первой попавшейся бутылки.  — Так не честно! — возмутился Есенин и в поиске поддержки оглянулся на Маршала и Бальзака. – Жук, ну чего ты сидишь надувшись? Помоги мне!  — А то ты сам не можешь.  — Не могу!  — Сам влип, сам и распутывай.  — Но Жу-у-у-ук! — Есенин попробовал состроить очень милую мордашку, но вышло совсем не то, что он хотел. Может, виной тому был алкоголь, а может, просто таланта не хватило. И, глядя на его совершенно умопомрачительное выражение лица со смесью обиды, негодования и чего-то ещё, крайне похожего на просьбу, Жуков потянулся за дайсом, заодно давя в себе гогот, рвущийся наружу. Где связь? Бальзак в очередной раз прокручивал в голове цепочку причинно-следственных связей. Где-то было пропущено очень важное звено, но он совершенно не мог понять, какое именно. Не было какого-то существенного элемента, от которого и зависели отношения. Вопрос в том, какого.  — Пробрасываю. Мечом рассекаю чудище, — Маршал потряс в ладонях дайс и выкинул на стол.  — Единица. Ты уронил меч себе на ногу.  — Твою ж мать… Стрелка часов подползала к четырём. Ещё не светало, но утро неотвратимо наступало. Трель дверного звонка была неожиданной для Бальзака — кого могло принести в такое время? —, но не для Дона. Он подорвался и кинулся в прихожую. Послышалось копошение, хохот, звон бутылок и шуршание пакетов.  — Меня не ждали, а я припёрся! — В дверном проёме нарисовался Наполеон. Его морда светилась таким счастьем, что хотелось зашвырнуть в неё что-нибудь потяжелее. Иди на мой голос. Бальзак внутренне поёжился и придвинулся к Жукову поближе. Так ему казалось безопаснее. Потому что этот ураган, который сейчас бодро носился по кухне, размахивал бутылкой пива и доставал из пакетов еду.  — Я тут нашёл прикольную тему… Дальше он вдохновлённо вещал о морских гребешках, морской капусте, каких-то булочках и своём потрясающем таланте готовить вкусно.  — Да заткнёшься ты когда-нибудь или нет? — прогромыхал Маршал и отобрал у Наполеона бутылку. — У нас рейд в разгаре. Присоединишься?  — А зачем, по-твоему, я пришёл? Как же вы без меня справитесь-то? Чудесно мы без тебя справимся. Бальзак любил, когда они собирались у Дона такой тёплой компанией. В это время можно было совсем не думать о том, что ждёт его после очередной пьянки-посиделки, и просто наслаждаться обществом неадекватных людей, которые были способны его расшевелить. Это было даже лучше, чем срываться посреди ночи в никуда с рюкзаком за спиной.  — Ты за кого?  — Да как всегда, где моя старая анкета? Куда ты дел мой лист? — Наполеон картинно бушевал, тряс Дона за грудки и ржал, как ненормальный.  — Сколько же от тебя лишнего шума, — недовольно поморщился Бальзак и немного отпил из стакана. Потом протянул руку через весь стол и стащил сигарету из пачки, за что получил крайне красноречивый взгляд в свой адрес от Маршала. Чёрт с ним, всё потом. Сейчас можно просто немного расслабиться.  — Кстати говоря, на выходных можно завалиться ко мне на дачу. Шашлыки, озеро, все дела. — Дюма поставил чашки на стол, порылся в настенных шкафчиках и выудил оттуда несколько пачек с печеньем и вафельками. — В качестве оплаты — поможете доклеить мне обои. – Э, нет. Лучше ко мне. У меня уже ничего доделывать не надо, а шашлыки и озеро тоже будут.  — Тогда решено! — Дон хлопнул ладонью по столу. — На выходных едем к Наполеону. Игра продолжалась. Есенин, со свойственной ему эмоциональностью, доказывал что-то, прокидывал дайс и теребил фуражку, которую, кажется, не снимал даже во сне. Маршал был непоколебим, методично кромсая нежить, попадавшуюся на пути их компании. Единственный раз, когда ситуация стала напряжённой и они все находились на грани полнейшего краха, он позволил проявить чуть больше эмоций и нетерпеливо подёргал себя за волосы, собранные в простой хвост, раздумывая, какой шаг дальше предпринять.  — Рассвет уже. Может, сейчас поедем к Напу, чего ждать до завтра? — слегка качнувшись, Дон поднялся из-за стола.  — Мы приедем завтра, — сухо парировал Маршал и притянул поближе к себе сжавшегося Бальзака. Наполеон очень подозрительно покосился на них, но пока что решил промолчать. У него в голове начал созревать весьма безумный план. Конечно, завтра. Я же сегодня ещё не успел огрести. *** Нельзя сказать, что дача была шикарной. Самый заурядный щитовой домик на самом заурядном участке, почти в лесу, далеко от станции. Бальзак тяжело вздохнул и несколько раз хорошенько пнул ногой калитку, потом охнул, схватившись за поясницу. Любое движение отдавалось жуткой болью во всём теле. Послышались торопливые размашистые шаги за забором, щёлкнул замок, и совершенно заспанный Наполеон уставился на Бальзака тупым взглядом.  — Ты чего один? Куда Жука дел?  — Сожрал. Впустишь, или мне так стоять?  — Да заходи, коль не боишься, — Наполеон хихикнул, закрыл калитку и двинулся в дом. — А ты чего так тепло одет-то? На улице почти тридцать, а ты как мумия замотался.  — Мне кажется, что я начинаю заболевать, — нашёлся Бальзак. — И не твоё дело, как и во что я одет. Меня всё устраивает. Наполеон пожал плечами, хотел что-то сказать, но решил отложить душещипательный разговор на потом.  — Кухня прямо по курсу, туалет и ванна — направо. – Ага. Бальзак осторожно снял рюкзак и прислонил его к стенке в прихожей. *** Маршал хмурился, стаскивая берцы и закидывая их в угол.  — Я же говорил тебе, что ты больше не куришь и даже не прикасаешься к сигаретам. Бальзак молчал, неосознанно втягивая в плечи голову и съёживаясь.  — Я тебе сказал об этом два раза. Тебе мало? – Нет. Я всё понял.  — Тогда какого чёрта ты опять потянул свои грязные лапы к ним, а? Удар был ожидаемым, но от этого не менее неожиданным. У Бальзака перехватило дыхание, и он несколько секунд судорожно пытался вдохнуть. – Я..  — Меня это не интересует. Ты нарушил договор. Эти слова всегда означали одно и то же — будет больно. За непослушание, неповиновение, за то, что посмел перечить. И Бальзак покорно закрыл глаза, расслабляясь и уплывая куда-то совсем далеко-далеко. Он даже ничего не почувствовал. Реальный мир заволокло непроницаемой пеленой, голос Маршала был едва слышен, а удары, кажется, пролетали мимо. Наутро, очнувшись, он обнаружил себя уже в кровати, раздетого и оттраханного так, что шевелиться было больно. Запястья саднили, спина горела, ныла измученная задница, даже голова трещала — Маршал его что, приложить о стену успел? Вряд ли, до такого он никогда не доходил — как бы он ни перегибал палку, грань, за которой начиналась реальная опасность, он никогда не пересекал. Мобильный противно пищал. Со стоном Бальзак дотянулся до него и нажал кнопку ответа. Звонил Маршал. Стальным голосом он сообщил, что его срочно вызвали на работу, потому что появился супер-мега-очень-важный заказ, который надо срочно сделать, и поэтому он приедет к Наполеону чуть позже, когда освободится, и что Бальзак может езжать сам, если, конечно, хочет. Бальзак хотел. Очень. Поехать один, смотреть в бесконечно мелькающие картинки за пыльным окном электрички и спокойно думать о своём. И плевать, что он ехал к Наполеону, который вызывал у него огромное количество недоверия. Хорошенько спрятав под одеждой все следы «преступления», Бальзак выдвинулся в дорогу. ***  — Сейчас ещё совсем утро. Будь добр, скажи, ты успел позавтракать, а? — Наполеон, уже посвежевший и сияющий, топтался около допотопной плиты и пытался что-то соорудить поесть. – А? Нет, я забыл, — Бальзак пожал плечами приземлился на ближайшую табуретку. Что-то тихо тут.  — А что, все спят? Или ещё не приехали? Вчера же ещё собирались. Наполеон на секунду замялся, а потом с самым невинным видом ответил, что нет, мол, что-то задерживаются, да ещё так долго. На столе не по мановению волшебной палочки, но руки труженика, появилась яичница с беконом.  — Ешь давай. Смотреть на тебя страшно.  — Кто бы говорил, клумба, — проворчал Бальзак, но на еду набросился со зверским аппетитом.  — Тебя Жук что, не кормит, что ли? — Наполеон широко улыбнулся, плюхнулся напротив Бальзака и пододвинул к себе тарелку с едой. – И, кстати, куда он делся? Вы ж не разлей вода, постоянно вместе.  — Да дело у него какое-то нарисовалось, сказал, что приедет позже.  — Ааа… небось, опять пошёл морды бить?  — Да не, там заказ на работе. Они сидели и болтали совершенно ни о чём — о каких-то мелочах антуража, о книжках — на удивление, Наполеон даже читать умел! — о тонкостях словесных игр и прочей чепухе. Бальзак даже почти расслабился и успокоился.  — Курить будешь? — Наполеон протянул ему пачку. – Что? А? Если я опять возьмусь за сигареты, то мне влетит. Но Маршал приедет не скоро, значит… – Да, давай. — Бальзак забрал пачку, привстал и потянулся за зажигалкой. – Уй! Он оказался в незавидном положении — пойманный за капюшон толстовки над столом. Бальзак понял, что попал. Наполеон прожигал его взглядом.  — Почему ты сбежал тогда, в лесу?  — Отпусти. — Он попытался дёрнуться в сторону, но его перехватили за запястья. — Отпусти, говорю!  — Ну уж нет. — Наполеон сжал крепче его руки, и ткань толстовки немилосердно впилась в болящие ссадины.  — Мне больно. Наполеон нехотя отпустил Бальзака, но взгляд не отвёл.  — Я хочу, чтоб ты объяснился.  — Это не твоё дело. Бальзак сел обратно, чиркнул зажигалкой и закурил. — Моё, моё. Выкладывай.  — Наглеешь. Наполеон резко встал, дошёл до двери и запер её, а ключ положил в карман штанов.  — У нас времени навалом. Но лучше, если ты расскажешь всё сейчас. — Он серьёзно посмотрел на Бальзака. – То, что Маршал тебя бьёт, я уже знаю. Да ничего ты не знаешь! Бальзак презрительно сощурился. – Что, хочешь послушать, какая я тряпка?  — Ты совсем идиот? Солнце заглянуло в окно. Становилось совсем жарко. Сидеть в толстовке, застёгнутой «под горло» становилось невыносимо, но Бальзак терпел.  — Снимай свои шмотки.  — Чего?  — Шмотки свои снимай, говорю!  — Ты совсем охренел?! Наполеон резво подскочил к Бальзаку и потянул «молнию», а потом начал стаскивать с него толстовку. Бальзак настолько опешил от такой бесцеремонности, что даже на несколько секунд замер.  — Да что ты как ребёнок маленький, а! — Движения Наполеона были резкими и суетливыми. — Дай сюда руку! Отлично, теперь вторую. — Он командовал, а Бальзак, ошалев, забыл сопротивляться и возмущаться, покорно делал то, о чём его просили.  — Твою ж мать… — выдохнул Наполеон, когда увидел, что Бальзак прятал под толстовкой. — Твою ж мать.. *** Слушай, Есь, тут дело одно провернуть надо… Есенин недоверчиво посмотрел на Наполеона, но ничего не сказал и приготовился слушать. Чтоб сам Наполеон! И о помощи! Да тут явно пахнет скипидаром…  — Надо, чтоб вы по-тихому, никому не говоря ни слова, не ехали завтра ко мне, понял?  — С чего бы? — Есенин затеребил прядь волос, выбившуюся из-под фуражки, потом что-то забарабанил по столу.  — Мне нужно хорошенько поговорить с Бальзаком.  — Так он же с Жуком приедет, — в голосе Есенина проскочила едва заметная нотка сожаления.  — Не приедет. Так что? Ты сможешь тихо это всё сделать?  — Говори прямо — запудрить мозги Дону, чтоб он с Дюма остался дома?  — Да хоть где. Но чтоб об этом никто не знал.  — Ну… — Есенин лукаво улыбнулся. — Тогда с тебя — отчёт о проделанной работе.