Muse

Ты можешь работать, как проклятый, можешь стать самым умным и вообще распрекрасным, но никто не забудет о том, что однажды ты совершил ошибку.

— Ты… маглорожденная?! — его голос выражал весь шок, все изумление и удивление, что испытывал в этот момент мальчик. Кажется, он не может поверить своим ушам, глазам или как он так об этом узнал?!. Она стоит как громом пораженная. Не ожидала. Не думала, что он когда-нибудь об этом узнает. Он не должен был узнать. Это же… как? Как он узнал? Она же замела, как говорится, все следы. Она не оставила и намека на то, что является маглорожденной. — Драко… — тихий, детский шепот. Она стоит, едва ли не плача. Понимает, что сейчас все рушится. Именно в этот момент. В эту конкретную секунду, когда его глаза наполняются ненавистью и вполне оправданной, объяснимой злостью. — Это правда? — видно, что он хочет получить отрицательный ответ. Так и хотелось крикнуть «Нет»! Так и хотелось замотать головой, уверяя, что это все ложь, выдумка неприятелей, желающих поссорить их, опозорить Грейнджер, унизить ее и лишить нормального будущего на факультете. Но она не может лгать ему, не может заставить себя отрицательно покачать головой. Она просто смотрит на него, словно не может вертеть головой — лишь смотреть прямо. Закрывает глаза, закусывая губу, сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. И медленно кивает, не открывая глаз. Не хочет видеть его лицо в этот момент. Знает, какое оно, но смотреть было бы слишком мучительно. Она не хочет осознавать всего того, что сейчас происходило. Её жизнь буквально рушилась. Грейнджер могла поклясться, что слышит, как сук, на котором она сидела, с треском ломается, а сама девочка улетает вниз. Из-за одного кивка, подтверждавшего ее ложь и, что еще хуже, ее происхождение. Еще буквально минуту назад она с твердой уверенностью и некой гордостью могла заявить, что является самой лучшей подругой Драко Малфоя. Самой лучшей. И, наверное, единственной настоящей, ведь больше ни с кем Малфой не проводил столько времени, сколько с ней. И это было прекрасное время. Драко был веселым, внимательным по отношению к Гермионе, даже немного добрым. А сейчас… что будет теперь?! Он же больше не захочет ее видеть, не то что говорить! Полное игнорирование? Оскорбления? Что будет дальше?! Едва не рыдая, Гермиона открывает глаза, уставившись в спину Драко, стоявшего ровно, неподвижно. Вытянутый в струнку. Гордо и непоколебимо. Как истинный Малфой. — Драко… — снова шепчет девочка. Тихо, почти неслышно. В глубине души надеясь, что он не услышит. Или пропустит мимо ушей, оставаясь стоять таким же каменным изваянием. Его имя, вылетевшее из уст Грейнджер, влетает Малфою в спину, разбиваясь на тысячу осколков. Как и ее жизнь. Теперь. На тысячу осколков, которые теперь невозможно собрать воедино. «Сама виновата», — шепчет подсознание. И какой-то отдаленной частью сознания Грейнджер понимает, что так и есть. Она сама виновата во всем этом. Ведь если бы она с самого начала сказала Драко о своем происхождении, то не было бы этой чудовищной боли от потери друга. Но была бы другая боль. Боль от обиды, что все издеваются над ней, травят ее. Ведь так и было бы, скажи она обо всем сразу. Потому что Драко — не самый молчаливый мальчик. Он бы растрепал это всем, и точка была бы поставлена, несмотря на то, что предложение даже не началось. Конец с самого начала. Именно так и было бы. — Замолчи, — голос грубый, злой. Он рассержен. Зол. В ярости. В гневе. Он ненавидит ее. Теперь он ненавидит её. Его голос был полон этой жгучей злости и ярой ненависти, что обжигали внутренности на манер концентрированной кислоты. Он даже не оборачивается. Говорит словно не ей — двери. Но она и не ожидает ничего другого. Он имеет полное право злиться, да. Она понимает, что предала его. Она действительно предала его. — Прости меня, — лепечет Гермиона, вытирая скатывающиеся по щекам слезы. — Умоляю, прости ме… — Закрой рот! — приказ, такой яростный, что Грейнджер тут же затыкается, сдерживая рыдания. Наверное, никто не может понять, каково ей было в этот момент. Ужасно. Кошмарно. Она предала своего друга, скрыв происхождение. Она подвела его. Она солгала ему. — Поганая грязнокровка. Все еще зло, все еще ненавистно и яростно бросает Драко и выходит из комнаты. Оставив Гермиону одну. Заставив ее вздрогнуть от громкого хлопка двери и выпустить наконец все эмоции, копившиеся в ней на протяжении всего разговора, от одного его: «Грязнокровка»… Грейнджер неожиданно открывает глаза, резко садясь на кровати и тяжело дыша. Нет, она в своей комнате. Все хорошо. Это был всего лишь сон. Обычный сон. Обычный, типичный кошмар. Кошмар, напоминающий о самом ужасном дне в ее жизни. Гермиона помнит его до сих пор. Три года прошло, а она помнит все до мельчайших подробностей. Помнит то выражение лица Драко, когда он узнал о том, что она маглорожденная. Помнит, как изогнулись его брови, помнит эти глаза, полные неверия и шока. Помнит абсолютно все. И это было ужасно. Если бы она не помнила, было бы, наверное, легче. Потому что боль того дня до сих пор временами колет Гермиону своими ледяными иглами, напоминая каждый раз, как она потеряла все. Грейнджер выдыхает, прикрывая глаза и откидывая голову назад. Черт. Почему? Почему она помнит об этом? Почему нельзя применить Обливэйт, чтобы забыть к чертям все это?! Потому что она должна помнить. Помнить и страдать. Страдать из-за собственной ошибки. Своей самой большой, огромнейшей, самой ужасной ошибки, которую она вообще могла совершить за всю жизнь! Несправедливо. Это, черт возьми, было несправедливо. Да, она заслужила то его оскорбление, брошенное даже не в лицо, словно не ей. Да, она заслужила, может быть, и издевательства несколько после этого разговора. Но почему — почему?! — она должна терпеть все это на протяжении трех лет? Три года. Три года унижений и оскорблений от Драко Малфоя. Бывшего лучшего друга. Изменившегося в ту самую минуту, когда он вышел из комнаты. Он сразу же стал другим. Грубым, высокомерным, циничным. Он стал настоящей эгоистичной сволочью. Как сказал кто-то из гриффиндорцев: «Если бы Малфоя можно было выжать, вся Англия утонула бы в этом огромном океане цинизма и необъяснимой злости». Гермиона поворачивает голову, глазами отыскивая будильник и тут же падая на подушку. Половина седьмого. Замечательно, Гермиона! Еще целых полтора часа тебе нечем заняться. Поспать уже не получится. Потому что долбаный сон, даже скорее воспоминание, отогнало все желание снова закрыть глаза и уснуть. Грейнджер тупо пялится в потолок несколько минут, размышляя о чем-то совершенно неважном. Сегодня понедельник, а значит заклинания с гриффиндорцами, сдвоенное зельеварение, история магии и травология с пуффендуйцами. Обычный день. Обычный понедельник. Нет, она не может просто так лежать в кровати и ничего не делать. Не по ней было такое безделье. Гермионе обязательно надо что-нибудь сделать, потому девушка, вздохнув, вылезает из кровати и, заправив её, направляется в душ. Затем одевается. И через несколько минут уже тихо закрывает дверь в комнату, чтобы не разбудить трех ее соседок-шлюшек. Гермиона проходит по коридору, выходит в гостиную и плюхается в зеленое бархатное кресло у камина — ее любимое место в этой холодной, неуютной гостиной. Здесь можно расслабиться и почитать книгу, отвлечься от всех этих враждебных, презрительных взглядов в ее сторону и перешептывания, где постоянно мелькало это ужасное слово «грязнокровка». Такое противное, скользкое, враждебное, неуютное, кошмарное и еще тысяча отрицательных прилагательных, отлично характеризующих это ненавистное Гермионе слово. Она никогда не понимала, почему слизеринцы так ее называют. Да, она родилась в семье маглов. Но разве это вообще имеет значение? Кому какая разница, кем она родилась?! Она не выбирала этого! Она не виновата, что родилась в такой семье. Не виновата в том, что попала на этот змеиный факультет. Почему люди считают, что она не имеет права голоса, права говорить и вообще каких-либо прав? Почему они считают, что она не имеет права жить в этом чертовом мире?! Это же чертовски несправедливо! То есть она не должна жить только из-за «грязной» крови, а этот ушлепок-Малфой может, несмотря на всю его истинную змеиную сущность, весь его эгоизм и цинизм, все его высокомерие и злость. Чертовски завышенную самооценку и самомнение. Порой он настолько невыносим, что просто… просто. Настолько, что хочется врезать ему по яйцам, а затем в переносицу, в скулу. И снова. И снова. Исноваисноваиснова. Пока этот придурок не потеряет сознание, будучи испачканным в этой его кристально чистой крови. Гермиона сжимает руки в кулаки, представляя себе эту чудесную картину маслом. Не то что бы Грейнджер настолько жестока, но хотя бы раз врезать этому козлу хотелось до невозможности. Качает головой и достает из сумки толстую потрепанную тетрадь бордового цвета, карандаш и раскрывает на чистой странице. Дорогой дневник!       Сегодняшнее утро не принесло мне ничего нового. Хотя, рановато еще судить, ведь я встала всего где-то полчаса назад и успела только разве что принять душ, одеться и выйти в эту идиотскую гостиную. Хорошо, что эта троица гламурных идиоток еще спит, иначе бы с самого утра настроение было бы совсем ужасным. Сейчас все весьма неплохо. Здесь нет ни одной живой души, так что я спокойно могу насладиться тишиной, не нарушаемой чертовым шепотом о «грязнокровке». — Как это мило: грязнокровка-Грейнджер с утра в гостиной со своим лучшим другом — дневником! — неожиданно за ее спиной раздается этот голос. Низковатый, с нотками презрения. Его обладатель специально, в привычной манере, растягивает слова. И это заставляет Гермиону тут же напрячься и выпрямиться в кресле. О, не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться — Малфой. Грейнджер готова поклясться, что он стоит сейчас, расслабившись, сложив руки на груди. Он всегда стоит перед ней именно так. Вернее, почти всегда. Это было нормой, это было почти что правильным. Она не хочет оборачиваться. Не хочет говорить с ним. Он настолько уже достал ее своим цинизмом и высокомерием, эгоизмом и лицемерием, что хочется сброситься с гребаной Астрономической башни. Настолько сильно он ее раздражал. Это невозможно передать словами. Кажется, при одном его появлении каждая клеточка тела раскаляется просто до предела, и кажется, что она горит, горит этим адским пламенем ненависти и чертовой злости, и раздражения, что испытывала к этому человеку. Настолько отвратителен он ей. — Что, становишься типичной серой мышкой? — усмехается Малфой, обходя кресло, в котором сидит Гермиона, и вставая напротив нее. — Тебе-то какая разница? — выгибает бровь Грейнджер, закрывая дневник и убирая его в сумку. — Неужели тебе есть хоть какое-то дело до грязнокровки? Девушка гневно смотрит на Драко, сжав губы в тонкую полоску. Он только появился, а она уже злится. То неплохое настроение тут же улетучилось, словно его и не было. Вот она — сила Драко Малфоя. Он просто мастерски умеет портить моменты! Это же просто сверхспособность какая-то, а. — Не обольщайся, Грейнджер, — качает головой слизеринец, снова усмехаясь. — Ты не достойна моего внимания. Грейнджер хмыкает, складывая руки на груди на манер Малфоя. — И тем не менее, ты обращаешь его на меня. Пожимает плечами, склоняя голову набок, смотря на Драко с нескрываемым презрением. Гермиона не понимает. Она не понимает, почему этот раньше добрый и внимательный мальчик превратился в циничного и жестокого к ней юношу. Резкая перемена, произошедшая в тот день. Она до сих пор не понимает как. До сих пор не понимает, почему. Он молчит. Внимательно смотрит на нее и молчит. Неужели ему нечего сказать? Как так может быть? Драко Малфою и вдруг нечего сказать! Невероятно! А она не будет ждать его ответа. Ей это нафиг не надо. Пожав плечами, Гермиона встает, берет школьную сумку и, бросив еще один злой взгляд на Драко, направляется на выход, бросив у самого выхода: — Почему? — и покидает гостиную.

***

Гермиона идет по наполовину пустым коридорам Хогвартса. Здесь туда-сюда снуют ранние пташки, такие, как она. Многие ученики ещё спят. Это неудивительно! Сейчас только половина восьмого! Девушка с некоторой завистью смотрит вслед уходящим студентам. Большинство из них ходят парами или тройками. Настоящие друзья. Ей бы таких. Но кто захочет дружить с ней? Для других факультетов она слизеринка. И этим всё сказано. А для своих… Жалкое отребье, грязнокровка, ходячая домашка. Это просто несправедливо! Чем она такое заслужила?! Грейнджер закрывает глаза и мотает головой, отгоняя ужасные мысли и сосредотачиваясь на позитиве. Она натягивает на лицо улыбку и входит в Большой зал. В такую рань здесь находится не более тридцати студентов. И то, младшекурсников. Старшекурсники уже привыкли к Хогвартсу и позволяют себе приходить на завтрак за пять минут до начала урока и опаздывать на занятия. Девушка улыбается новому дню и направляется к столу своего факультета, где сейчас сидит только Блейз Забини и несколько маленьких первокурсников. Гермиона решает сесть, как обычно, подальше ото всех, а особенно от Забини. Они практически не общаются. И поэтому глупо было надеяться, что он проявит понимание. Она же всё-таки грязнокровка. К своему же удивлению, как только она села за стол и потянулась за тостами, Блейз встает из-за стола и пересаживается к ней. Слизеринка сначала этого не замечает. Она намазывает тост клубничным джемом и, откусывая кусок, поворачивается к дверям и от неожиданности давится хрустящим хлебом и кашляет. Забини стучит ей по спине, отводя взгляд. Гермиона кивает ему, как бы говоря остановиться, и кладет недоеденный тост на тарелку. Последний раз кашлянув, Грейнджер смотрит на слизеринца в ожидании чего-то. — Что тебе от меня надо? — получилось немного резче, чем хотелось. Но она не виновата — это все Малфой и его влияние. — Неужели не боишься общения с такой грязью, как я?! — Не обольщайся, Грейнджер, мне вовсе не хочется с тобой говорить, поверь, — качает головой Блейз. — Мне просто нужна домашка по травологии. Только и всего. Гермиона глядит на мулата взглядом, полным возмущения. Ничего неожиданного. — Иди к черту, Забини, — бросает небрежно, желая поскорее избавиться от слизеринца. — Я не собираюсь давать тебе домашку. Обойдешься. Нужно было заниматься вчера вместо того, чтобы натягивать Гринграсс. Гермиона резко встает из-за стола и быстро направляется на выход из Большого зала, не желая оставаться тут ни минутой более. Она просто не может поверить, что такое вообще возможно. Насколько же люди бывают лицемерными идиотами! Насколько надо быть бессовестным, чтобы вот так запросто просить у нее домашку после всех оскорблений, что выливаются на нее каждый. гребаный. день?! Она не понимает. Она настолько возмущена, что просто не может о чем-либо нормально думать. Возмущение и злость захватили разум, не давая Гермионе сосредоточиться на чем-нибудь другом. — Ай! Грейнджер так быстро несется по коридору, что даже не замечает, как врезается в кого-то. Она отлетает на несколько метров от этого человека, но, слава Мерлину, не падает. Потирая лоб, девушка смотрит на того, в кого врезалась, и у нее перехватывает дыхание. Черт. — Мисс Грейнджер, — спокойным голосом произносит профессор Снейп, кажется, ничуть не удивленный тем, что его студентка врезалась в него. Хотя этот мужчина всегда умел скрывать эмоции. — Смотрите, куда идете в следующий раз, хорошо? Мысленно Гермиона уже трижды представила, как Снейп приговаривает ее к смертной казни и приводит приговор в исполнение. Черт, надо же было ей врезаться в декана и по совместительству самого злопамятного учителя в Хогвартсе! Снейп же смотрит на нее с полным безразличием, по крайней мере так кажется. Непонятно, что творится в душе у этого человека. Впрочем, Грейнджер и не хочет знать этого. — Прошу прощения, профессор, — лепечет девушка, опуская взгляд. — Я вас не заметила. — Я так и понял, — профессор чуть склоняет голову, не сводя с Гермионы глаз, словно изучая ее. — Думаю, сегодня вечером вам надо будет потренироваться во внимательности при помощи отработки в теплицах профессора Стебль. Не далее как вчера она жаловалась мне, что ученики стали слишком прилежны при учителях, и им не за что назначить отработки. Вот и порадуете ее, мисс Грейнджер. Черт. — Конечно, профессор, — тихо говорит Гермиона, мысленно проклиная всех и вся, а в особенности Малфоя. — Еще раз извините. Кивает и, огибая Снейпа, снова мчится по коридору в сторону подземелий. Первые два урока — зелья. Черт, теперь еще целых полтора часа сидеть под взглядом этого сальноволосого кретина, назначившего ей отработку. А тебе невероятно везет, Грейнджер!