Немного о том, как случаются чудеса

Зима становилась все суровее и беспощаднее, не щадя жителей Парижа ни на лье. Морозы лишь усиливались, снег укрывал город все сильнее и сильнее и редкие прохожие стремились быстрее оказаться в тепле. Улицы превращались в пустое королевство холодной царицы, законно вступившей в свои владения. И все же это время года нельзя не назвать прекрасным, оно словно затягивает твои раны, успокаивает душу и дает надежду на светлое будущее. И ты становишься другим, более терпимым к людям, более человечным. Зимнюю сказку Грантер предпочитал наблюдать из большого окна гостиной, где было тепло и уютно. Впервые за многие месяцы ему было хорошо и спокойно, словно какая-то невидимая рука стерла все его переживания и тревоги, оставляя только теплоту и душевный покой. В какое-то мгновение он просто отмахнулся от удушающих мыслей и хотел просто быть счастливым, хотя нет, не так. Хотел избавиться от тяжести собственных дум и надежд, хотел банальной свободы, что нередко приравнивают к счастью. Или к одиночеству. Здесь можно спорить до бесконечности, ибо понятие «счастье» относительно. Каждый видит его по-своему. Но сейчас Габриэль отказался от привычной установки и просто убивал время, смотря старые комедии по телевизору. Ему некуда было идти, некуда было спешить, так почему бы не предаться безделью, почему бы не отпустить себя и просто не стать беззаботным разгильдяем и прожигателем своей жизни? «Уверен, вот именно так и думает обо мне Аполло», - с легкой улыбкой подумал Грантер, бросая мимолетный взгляд на дверь спальни соседа. Тот заперся там, едва вернувшись из университета, и теперь не показывался. И не стоит этому удивляться, Габриэль привык, что его сосед может часами просиживать в своей спальне, составляя новые призывные речи, строча гневные отзывы на тот или иной законопроект, перманентно добавляя определенные комментарии к кодексам. И это было настолько привычно, что через секунду внимание художника вновь перекинулось на фильм. Он даже успевает частично забыть о своем занятом соседе, затянутый внезапной интригой на экране, когда тот появляется на пороге своей спальни с бумагами в руках и с шарфом на шее. Глаза покраснели и слезились, но он упорно пытался на ходу сложить листы как надо, при этом не наступить на длинный шарф. Грантер наблюдал за этим странным процессом с широко распахнутыми глазами. В такие моменты понимаешь, что и Анжольрас человек. И ему так же свойственны обычные людские проблемы, менее глобальные, чем ущемление прав целых наций, только обыкновенная простуда. И сейчас он, решив, что закутавшись в красную тряпку, сможет вещать с табурета в Мьюзене свою новую речь, спешит на улицу, что еще больше усугубит его положение, потому что его колотит так, что это видно. Но разве остановит Антуана слабость собственного организма? Куда там! Один человек ничто перед миллионами других и его, следовательно, совсем не жалко. Это позиция юноши. Один конкретный человек важен для другого конкретного человека. Это позиция художника. И он оказывается рядом с соседом быстрее, чем успевает это осознать. Лидер смотрит на него своими воспаленными злыми глазами, потому что ему не нравится, что его смеют задерживать, но и возмутиться-то он не может по-настоящему. Он только со злостью смотрит на Габриэля, большее не в его силах. Грозный шепот был последним, к чему бы он захотел обратиться, это выглядело бы весьма комично. - Отпусти меня, я опаздываю, - Грантер с удивлением слушает его, а потом замечает, что вцепился в запястье Анжольраса, сам того не заметив. Это чисто естественный порыв, но все равно от этого становится не по себе. От ощущения горячей кожи под пальцами, более того – обжигающей. - Ты еле на ногах стоишь! – парирует художник, все же отпустив его. Анжольрас подобных действий не одобряет, совсем не одобряет, но в данный конкретный момент Грантер мало думает об этом, это происходит на подсознательном уровне, мысль, которую он сам вдолбил себе, становится уже неосознанной, запрограммированной. – Хочешь, чтобы Жоли хватил удар от одного твоего вида? – это далеко не самый убедительный аргумент, которым он мог апеллировать, но это было первое, что пришло ему в голову. – Я не отпущу тебя туда, Анжольрас. - Это не тебе решать, Грантер, - глаза студента горят лихорадочным огнем. Они стоят друг напротив друга, каждый уверенный в своей правоте. И в эту секунду художник понимает, что не все решения его божества верные, не все поступки обдуманы и взвешены логически, это на секунду оглушает его. Нет, он видел, что Антуан далеко не идеален, что во многом он слеп и желает таковым остаться, но раньше это существовало в его мозгу ненужной мыслью, которая просто есть, но компьютер ее не обрабатывает, отложив в дальнюю стопку. – Ты ничего не понимаешь в нашем деле, - все тем же не терпящим возражений голосом продолжает юноша, буквально прожигая Габриэля взглядом. Тот остался непоколебим. – И не тебе решать, куда я волен идти, а куда нет. - Боюсь, сейчас ты никуда не волен идти, - просто пожимает плечами художник. Но таким аргументом удержать златокудрое божество будет сложно, ведь дело революции важнее, чем глупая реакция организма на природные условия. – И я более чем уверен, что Курфейрак поймет твое отсутствие, - он прекрасно знает, как Эдуард относится к своему лидеру, как он уважает его и ценит, как всегда подставляет свое дружеское плечо. И он пытается на этом хотя бы немного выиграть, потому что Анжольрас невероятно упертый. Видя, как все больше и больше закипает его сосед, Грантер не придумал ничего лучше, чем коснуться ладонью его лба. Кудри его были слегка влажными, а лоб просто огненным. Мысленно художник отдал себя на растерзание всем святым за такую беспечность. И как он мог не заметить, что его сосед все чаще сидит в своей спальне тихо, как мышка, все реже вылетает куда-то зачем-то на улицу, все чаще просыпается на порядок позже, чем раньше. А он слепец, слишком был занят своей собственной жизнью и своими мыслями, не замечая очевидного. - М-да, Аполло, тобой можно поджигать фитили пушек, но никак не людей на восстания агитировать, - с сухим смешком объявляет Грантер, спешно одергивая руку. Антуан следит за ним глазами, но молчит, потому что он физически не может разразиться поучительной тирадой - это бесит больше всего. Габриэль может видеть, как в его голове мечутся мысли. – Анжольрас, я все равно не выпущу тебя, - с этими словами он достает телефон и ищет номер Курфейрака, сообщает, что их «многоуважаемый лидер валится с ног и не в состоянии заниматься подобной деятельностью». Юноша позволяет забрать у себя стопку бумаг, ведь идти ему уже нет смысла. Юные революционеры жаловались, что зимой слишком холодно для собраний и только один он пресекал их нытье, призывая к действиям. И только дай им повод, как они разбегутся быстрой стайкой. И Анжольрас был вынужден признать свое поражение, но все еще злился на него, это Габриэль видел ясно. Тот не спускал с него воспаленных глаз, следил за каждый движением. Устало вздохнув, художник поплелся на кухню, заваривать горячий чай. Нужно же вытягивать лицо революции из цепких лапок простуды. Он размышлял о том, зачем все это делает. Ответ был для него очевиден. Потому что любит. И готов спускать Анжольрасу все его колкие фразы, только бы он был в порядке. - Почему ты делаешь это для меня? – тихий с хрипотой шепот разбивает тишину кухни, и Грантер оборачивается, едва не задевая рукой чайник. Анжольрас стоит перед ним, с его плеч свисает плед, который Габриэль оставил на диване. Он выглядит настолько несчастным и вместе с тем грозным, что художник не в состоянии сдержать улыбки. - Может, потому что мне не все равно? Иногда стоит думать не только о человечестве в целом. Достаточно оглянуться вокруг, посмотреть на людей и понять, что кому-то нужна твоя помощь, - он пожимает плечами, глядя прямо в глаза своего бога. Такое не объяснишь ему, он просто не поймет. Для него нет такого понятия, это слишком узко для мышления, слишком конкретно и слишком мелочно. – И помощь сейчас нужна именно тебе, Анжольрас, - он не шутит, не называет его «Аполлоном», все по факту. Потому что он устал шутить, устал быть просто пустым местом, устал от всего. Устал от этой извечной борьбы с немой стеной. И как бы ему хотелось, чтобы ему стало вдруг все равно, но ему не становится, скорее наоборот – видя Антуана таким, ему хотелось все больше оберегать его и защищать, напоминать, что его жертва не нужна человечеству, что завтра же о нем забудет весь мир, ради которого он так старается. Но, думалось ему, он и так это все знает, просто относится как к должному; это дико для Габриэля, ведь для него этот златокудрый упрямец целый мир. Антуан ничего не отвечает и смотрит куда-то в сторону окна. Его хочется пожалеть и прижать к себе, но такого отношения он к себе не вынесет, а потому Грантер просто заваривает две чашки чая и вручает одну соседу, подгоняя того, потому что пол на кухне холодный, а ему не хотелось бы лечить его еще и от пневмонии. Этот вечер они проводят на диване в гостиной. Габриэль бегает с кухни в гостиную и обратно, принося то чай, то таблетки, то молоко с медом. И Анжольрас принимает все с поразительной покорностью, в его глазах художник замечает немую благодарность и ловит себя на мысли, что теперь может умереть если не счастливым, то хотя бы осуществившим свою мечту. И пусть по выздоровлении тот будет вновь непробиваемой стеной, но в душе Грантер даже рад, что ему довелось увидеть соседа таким. Человеком. И он будет лечить его столько, сколько потребуется, и так долго Анжольрас будет позволять ему это делать. Они смотрят какую-то глупую комедию, смысл которой теряется почти сразу. Но этот момент священ для него, он запоминает все это, словно завтра уже не наступит, словно это самый важный момент его жизни. Кто знает, когда еще этот бог подпустит его к себе так близко? Габриэль краем глаза наблюдает за Антуантом. Тот заставляет себя сидеть ровно, но все больше и больше его клонит в сон. Грантер улыбается, так, чтобы его божество этого не заметило и выключает телевизор. Студент никак не реагирует на это. Художник поднимается с дивана, и Анжольрас падает на подушки, зарываясь носом в одну из них. Нежность теплым покрывалом укрывает Грантера, он не в состоянии сдержать улыбку. Он не смеет потревожить сон соседа, а потому решает, что на диване Антуану будет хорошо спать. Грантер выключает свет в гостиной и неслышной поступью идет в свою спальню за одеялом. Анжольрас кутается в плед, что еще днем оставил Габриэль. Укутав его, он с минуту смотрит на него, запоминая таким. Его душит странное чувство, и он с позором сбегает в свою спальню, пока не наделал глупостей. В эту ночь Грантер все же понимает, что стал чуточку счастливее.