Новое старое сердце

− Зуко… − удивлённо начинает Катара, но замолкает, и принц молчит тоже, удивлённый собственными словами. Теперь, когда приказ отдан, он ничего не сможет с ним поделать. Конечно, всё это — его собственные страхи; командир может менять свои указания столько, сколько сочтёт нужным, и едва ли кто-то из солдат поставит под сомнение необходимость каждого решения. Но в Зуко говорят прошлые неудачи, все полузабытые насмешки вспоминаются разом, и он боится показаться в чужих глазах нерешительным, боязливым, никчёмным правителем. Настоящий Хозяин Огня не должен колебаться так часто, не должен поддаваться боязни. Но разве Зуко не сверг Хозяина Огня, который без тени сомнения уничтожал целые народы, методично и неотвратимо нарушал равновесие в мире? «Это совсем разные вещи, − лихорадочно повторяет про себя Зуко. — Как и в первый раз, я собираюсь сразиться с теми, кто первый поднял оружие». Но даже осознавая необходимость назревающего боя, так тошно снова кидаться в драку после недавних свершений. Невозможно разрушить стену одним ударом; ещё долго, долго придётся убирать обломки, расчищая заново вырубленную дверь между народами, и от этого занятия можно устать куда сильнее, чем от главной битвы. − Мы совершим посадку как можно ближе к лагерю, − повторяет Зуко слабым голосом, и его воротит от самого себя. С каждой минутой он всё больше осознаёт риск: их дирижабли могут подбить ещё до приземления, да и сведения о численности мятежников слишком неточны. Но он уже не отступит; навязчивое желание обрушиться на бунтовщиков, не скрываясь и не подбираясь издалека, не только не отпускает, но обретает новые краски и силу. В груди зарождается очередное семя боли и даёт ростки и корни; шатаясь, Зуко смаргивает капли пота и пытается вдохнуть воздух, но от запаха сжигаемого топлива и машинного масла его мутит. − Идём. − Катара берёт его за ладонь и ведёт в каюту, и Зуко подчиняется и даже не пытается отстраниться; и ему почти не стыдно, потому что он слишком сконцентрирован на боли, а ещё — потому что нет ничего неловкого в том, чтобы опираться на такую сильную руку. Он позволяет своим ногам подогнуться именно в тот миг, когда металлическая дверь за ними захлопывается. Только Катара может видеть, как он сползает по стене и превращается в бесформенную кучу, тяжело дышащую, дрожащую, мокрую от холодного пота. Зуко не питает иллюзий относительно того, что искупил все прошлые роковые ошибки, но неужели он заслужил настолько мучительную смерть? − У нас есть ещё около часа до начала, − Катара не уточняет, до начала чего именно, не может подобрать слова. Около часа до начала конца жизни Зуко, потому что он не протянет долго после боя — даже если переживёт само сражение. Катара говорила о неделях жизни, но Зуко лучше чувствует своё тело, отчётливее осознаёт его агонию, яснее видит исход. − Я успею немного тебе помочь, − продолжает тем временем Катара и жестом указывает вниз. — Попробую один приём. Не знаю, получится ли у меня, но странно, что он не пришёл мне в голову раньше. Зуко послушно ложится на вибрирующий пол. Боль уже немного притупилась, и под руководством Катары он выпрямляется, кладёт руки вдоль тела и чуть запрокидывает голову; это поза крайней уязвимости, и ещё совсем недавно он не позволил бы Катаре застать его в таком положении. Но за последние два дня — всего лишь два дня — что-то сдвинулось между ними. От близких людей иногда приходится утаивать неприятности, чтобы уберечь их от горя. Самым близким признаёшься почти во всём. Ослабевшие пальцы Зуко путаются в завязках, и Катара помогает ему снять верхнюю часть костюма. Зуко ждёт, пока она откроет фляжку с целебной водой, но Катара даже не тянется к ней, а без всякой подготовки кладёт ладони на грудь принца. − Закрой глаза и сосредоточься на своих ощущениях, − просит она, и Зуко изо всех сил пытается следовать её совету, но… неужели ему действительно нужно сосредотачиваться на затихающем покалывании внутри, на дрожи в мышцах, на ноющих висках, на привкусе крови во рту от прикушенной в очередной раз губы? Если сконцентрироваться на боли, она не станет сильнее; это первое, чему учат целителей: не отвлекать, но помогать справиться с ней. Только отдавая отчёт в собственной боли, можно изгнать её. Зуко пытается снова и снова. Он всю жизнь упивался своей болью; даже сетуя на тяжёлую долю изгнанника, неосознанно он использовал её как пароль к отчаянным действиям, к излишней жестокости, как оправдание угрюмости и злобе. Разве есть что-то странное в том, что отныне он старается отвлечься от неё, не дать завладеть собой? Разве есть что-то странное в том, что искалеченный собственным отцом юноша бежит от боли? И Зуко позволяет себе потерять настрой, разрешает своим мыслям уйти прочь от этой странной процедуры и сосредоточиться на руках Катары, на тепле её пальцев. Их положение ничуть не двусмысленно, но в некотором смысле интимно, и Зуко чувствует прикосновение жара к своим щекам. Катара раз за разом очерчивает знак бесконечности на его коже, и это слишком похоже на случайную ласку, потому что впервые во время этой странной процедуры их не разделяет тонкий слой воды. − Я собираюсь управлять водой в твоём теле, Зуко, − предупреждает Катара, и её голос сосредоточен, почти напряжён. — Обычно магия крови нацелена на подчинение, часто она вредна и опасна. Очень долго я не хотела пользоваться этой способностью, но недавно поняла, что её можно направить в другое русло. Я попробую залечить твои раны твоей же кровью, залатать их изнутри. Если у меня получится… если у меня получится, это будет невероятно. Но думаю, чтобы осуществить подобное, не нужно ждать полнолуния. Зуко чувствует чужое присутствие; Катара одновременно снаружи и внутри него, и она терпеливо ищет нуждающиеся в исцелении повреждения. Зуко приказывает себе не бороться против этого настойчивого поиска, ведь это Катара, и она не причинит ему вреда. Но его положение кажется вдруг слишком опасным и шатким — жизнь принца никогда ещё не была настолько буквально в чужих руках. − Лечение водной магией во многом зависит от самого пациента, − тихо говорит Катара, от которой не ускользает тщательно сдерживаемая борьба Зуко. — Ты должен хотеть этого… должен позволить мне помочь. По-настоящему позволить. Я не чувствую твоего тела, я боюсь навредить случайным движением… Но уже поздно. Как бы Зуко не пытался открыться, все его шлюзы плотно запаяны от чужого вмешательства. Одновременно с проснувшимся страхом близость Катары смущает, заставляя тело не то застывать от робости, не то выгибаться в безотчётном желании придвинуться ещё ближе к чужим рукам; и эта противоречивая смесь окончательно отгораживает Зуко от лечения, не даёт ему помочь своей спасительнице. − Прости, — так странно, что Катара извиняется перед ним, потому что это Зуко надо просить прощения. — Даже нащупав нужное место, я не могу его залечить. Что-то мешает мне, будто сопротивляется. Наверное… я зря ухватилась за этот способ. Зуко только качает головой. Он сам виноват в том, что отторгнул эту помощь. Он не сумел впустить ту, которой, как ему казалось совсем недавно, готов был открыть сердце.