Уродливый принц

Быстрым шагом я возвращалась домой. В голове настойчиво вертелись мамины слова: «Вернешься домой не позже захода солнца!» Я, конечно, кивнула, улыбнулась и убежала гулять, благополучно об этом позабыв… Бедная моя дурная головушка! Теперь мама наверняка посадит меня за шитье, а Уилл будет снисходительно глядеть, изредка посмеиваясь. Ненавижу, когда он так делает. Мой брат на сотню с лишним лет меня старше. Может показаться, что мы ненавидим друг друга, но это не так. Не знаю как Уилл — меня, но я люблю его всем сердцем. Надеюсь, он выручит меня и в этот раз, ведь выручал всегда. Успокоенная этой мыслью, я прибавила шагу. Странно, но лес был не такой, как обычно. Не пели птицы, не было видно ни белок, ни ежей, ни столь любимых мною скунсов (Да, я обожаю скунсов! Они такие милые). Впереди послышались голоса. Сердце в груди судорожно забилось, и я убавила шаг. Голоса явно были не эльфийские. Крепко сжимая в руках длинную палку, которую я старательно спиливала полдня, я старалась ступать мягче и тише. У меня даже получалось — трава сглаживала все звуки. Я выглянула из-за толстого дерева. Это были гномы. Много гномов, а вместе с ними какой-то старик в серой хламиде и с посохом в руках. Я опешила. В Имладрисе очень редко показывались гномы. Скажем так, за свою недолгую жизнь я не видела ни одного. Однако лесных незнакомцев узнала сразу: по низкому росту, густым бородам. Среди них показался человек, только очень маленький. Я слышала, что некоторые люди такие от рождения. Странно, но он был босой. «И удобно ему?» — подумалось мне. Если бы тогда я знала, какие беды принесут эти гномы! Но сейчас я беспечно вышла из-за дерева (тогда я еще не понимала, что такое опасность) и слегка дрожащим голосом произнесла: — Вы кто? Их предводитель — я сразу поняла это по горделивой осанке и потрепанному, но богатому одеянию — резко развернулся, и мне в горло уперлось острие огромного, в половину моего роста, меча. Я испугалась. Хотелось нервно сглотнуть, но я боялась. Мне почему-то казалось, что двинься я — и он пронзит меня насквозь. — Довольно, Торин! — прервал его старик, в котором я не без удивления признала Митрандира, иногда навещавшего Лорда Элронда. — Ты что, не видишь, это всего лишь ребенок! — Ты не знаешь, какими коварными могут быть дети! — возразил гном, которого назвали Торином. — Может, она шпионила за нами! — Не мели чепухи, Торин Дубощит! — Митрандир явно сердился. Я с надеждой взглянула на него. Все-таки меч у горла — это страшно. — Опусти оружие! Не видишь, она вся дрожит! — И вправду меня сотрясала крупная дрожь. Я не знала, куда деть глаза. В конце концов, я их просто прикрыла и отдалась на волю случая. Все равно я ничего не смогу сейчас сделать, только наврежу себе. Уилл, наверное, сумел бы уговорить упрямого гнома. Уилл все может. Гном медленно, с явной неохотой, опустил меч, однако не убрал тот в ножны, а продолжал держать в руках. — Как тебя зовут, дитя? — обратился ко мне Митрандир. — Я что-то не припомню тебя. — Я еще была совсем мала, когда вы приезжали к Лорду Элронду, — машинально ответила я, а затем добавила: — А зовут меня Олимпия. — Что ты здесь делала, Олимпия? — продолжал расспрашивать меня волшебник. А что мне сказать? По сути, я и вправду подслушивала. Но говорить об этом я не буду — вон, каким взглядом смотрит на меня гном Торин. — Гуляла, — ответила я беспечно. И тут же добавила, впрочем, не надеясь на успех: — Можно я пойду? Меня мама ждет. Митрандир кивнул, и я побежала со всех ног. До моих ушей еще доносились рассерженные реплики гномов, но я не обращала на них внимания. Да, не таким я представляла себе Подгорный народ, совсем не таким… Вообще в нашем селении к кхазад относились вполне терпимо, если не сказать дружелюбно. Например, по сравнению с теми же лихолессцами, которые гномов искренне не могли терпеть, и те, в свою очередь, отвечали им взаимностью. Впереди уже показались первые домики. Я остановилась и уперлась руками в колени, стараясь отдышаться. Мама не должна видеть меня такой: растрепанной, запыхавшейся с местами испачканной одеждой. Лучше уж я опоздаю на несколько минут, чем приду в таком виде. Пригладив волосы, я отряхнула одежду и надежно спрятала палку, бросив ее в кусты. Ее никто не должен найти, другую такую я срезать не сумею. И ни в коем случае нельзя рассказывать маме про случай с гномами! Тогда гулять меня не пустят еще долго. А мне это надо? Нет. Поэтому, надев на лицо довольную и слегка уставшую улыбку, я быстро зашагала к дому. — Привет, мам! — как можно веселее сказала, стараясь ничем себя не выдать. — Что-то ты сегодня долго, — донесся до меня голос мамы. Сама она была где-то за домом, чем я не преминула воспользоваться. Быстро забежав в дом и обогнув спящую на полу кошку, я на ходу стянула грязную тунику и кинула ее на пол. Схватила другую, такую же, и переоделась. Перевела дыхание. Все я готова к встрече с родителями. — Еще не было заката! — заметила я и вышла из дома. Мама сидела на скамейке, которую собственноручно сделал Уилл, и вышивала. Вообще она очень любила шить и вышивать. В ее умелых руках любой кусок ткани превращался в красивые салфетки, платки и скатерти. Вот почему я не такая? Почему у меня руки растут не оттуда, откуда должны расти у порядочной молодой эллет? — Так что я вовремя! В руках у меня таинственным образом оказалось яблоко — я не помню, чтобы брала его. Задумчиво проведя рукой по волосам, я с наслаждением откусила кусочек сочного фрукта. У меня во рту с утра маковой росинки не было, и я чуть не застонала от наслаждения. Я присела на траву, рядом с мамой, и уставилась на алеющий небосвод. Кинув быстрый взгляд на маму, я потянулась, вытягивая ноги. Заканчивала бы она вышивать — уже не тот свет, она ведь все глаза себе испортит… — Может хватит, мам? — спросила, особо не надеясь, что мама бросит вышивку, не доделав узор. — Уже темно. — Ах, Олимпия, подожди. Не мешай мне, прошу! — В этом мама ничем не отличалась от ребенка — увлеченная своим делом, она не замечала ничего. Папа постоянно шутил, что мама похожа на человека-старушку, а не на довольно молодую эллет. — Кстати, не думай, что тебе удалось меня провести. Где ты опять лазила? — В голове у меня зашумело. Я поспешила опустить взгляд и крепче сжала в руках яблоко. Кто бы мог сомневаться, мне не удалось даже в такой мелочи обхитрить свою проницательную мать. — И в чем же я прокололась? — как можно спокойнее спросила я, хотя внутри меня бушевала буря эмоций. — У тебя в волосах еловые иголки, — ответила мама. — А там, где я разрешаю тебе ходить, сосен нет. — Знаешь, я сегодня встретила необычную компанию… — Мысленно стукнув себя по голове (Кто, скажите мне, кто рассказывает о таком родителям? Так вот, позвольте показать вам такую идиотку — меня), я втянула голову в плечи. Так стыдно и неудобно мне, пожалуй, еще никогда не было. Мама отложила вышивку в строну, что свидетельствовало о том, что сейчас мне будет плохо, внимательно меня разглядывала. — Мне продолжать? — робко спросила, молясь всем Валар о том, чтобы маму отвлекли какие-то сложные дела. — Или не надо? — А как ты думаешь, Олимпия? — Мама всплеснула руками. — Конечно, рассказывай! Я же хочу знать, чем занята моя дочь и какие знакомства она заводит, когда шастает где попало! И мне пришлось все поведать. Начиная встречей с гномами и Митрандиром и заканчивая тем, как к моему горлу приставили меч. Я не смотрела на мать. Нос у меня, скорее всего, покраснел. Он всегда краснеет, когда я собираюсь расплакаться. А расплакаться мне хотелось жутко. Нет, даже не расплакаться, а разреветься, жутко, навзрыд, захлебываясь слезами. Знаете то состояние, когда ты вроде бы и счастлив, и все у тебя есть, ты жив-здоров, но на душе так тяжко и плохо, что хочется броситься с обрыва? Так вот такое состояние преследует меня уже несколько лет. Вначале я не придавала этому значения, затем и вовсе смирилась. Нет, не подумайте, что я все время хожу и реву. Я живу, смеюсь, радуюсь, но иногда накатывает такая тоска, что хочется выть. И сейчас, слушая мамины слова о том, какая я глупая и непоседливая, о том, что она хотела не такую дочь, я не сдерживала слез. — Мама… — тихо пробормотала я, глотая катящиеся по щекам слезы. — Мама… Я не хотела, я больше не буду… — Конечно, не будешь! Потому что гулять ты больше не пойдешь! Будешь помогать мне по хозяйству! Она, видите ли, не может, ей это неинтересно. Думаешь, мне, отцу или Уиллу интересно то, чем мы вынуждены заниматься? Ты думаешь, мне нравиться сидеть дома? Но в этом мире, Олимпия, есть не только «хочу», но и «надо». Пора бы тебе это уже понять! Ах, мама, как же ты была права! Какая же я была глупая девчонка! Если бы я знала тогда, как закончится тот вечер, я бы никогда тебе не нагрубила! Но что могла я, малолетняя дура, обиженная на весь мир? Правильно, вскочить на ноги и, крикнув: «Я ненавижу тебя!», убежать плакаться брату… Если бы ты знала, что пришлось пережить мне уже через полчаса… Хотя, к чему эти слова? Ты никогда, никогда не узнаешь этого, моя нежная, моя любимая, дорогая мамочка… А сейчас я могла лишь бежать и утирать злые слезы. Солнце полностью опустилось за горизонт, и на улице не было ни души. Всхлипнув, я упала на траву и свернулась в комочек, обхватив колени руками. — Эй, что случилось? — спросил меня кто-то, мягко опускаясь рядом. Я отняла заплаканное лицо от коленей и посмотрела на говорившего. — Уилл! .. — выдохнула почти неслышно. Это было последнее, что ты услышал от меня в тот день. — Уилл! .. А затем раздались крики, и полетели стрелы. — Олимпия, беги домой, — зашептал Уилл, поднимая меня на ноги. Когда рядом с нами пала стрела (явно орочья), он сгреб меня в охапку, откатился в сторону, к дому наших соседей. — Скажи маме и отцу, если он будет дома. Это орки, не разбойники. Они не щадят никого. Уходите дальше, в лес. Неподалеку отсюда есть селение, переждете там. Давай же, беги! — Уилл, а как же ты?! — воскликнула я, обнимая его за шею и не чувствуя слез, что бежали по щекам. — Не волнуйся, малыш, я же воин, — мягко прошептал брат, отстраняясь. — Давай, беги! Быстрее! — Я люблю тебя, — тихо, почти беззвучно сказала и побежала, быстро, без оглядки. Где-то кричали эльфы, их заглушал раскатистый рев орков. Мне было страшно, очень страшно. И даже не за свою жизнь. За Уилла, за отца, за маму — за всех. Эти орки явно что-то ищут. Торина. Этого чертова Дубощита. Чтоб он сдох! Я ужаснулась — откуда у меня столько агрессии? Может, это обычный набег. Кто ж этих тварей разберет! — Мама, уходим! — закричала я, хватая ее за руку и потянув из дома. — Там орки… Уилл… Лес… Уходим… Пожалуйста, — я почти рыдала, у меня сделалась истерика. — Олимпия, скажи что-то связное. Я не понимаю… — шептала мама, глад меня по волосам. Неужели она не понимает? Поему сидит здесь и занимается пустой болтовней? Нас ведь могут убить. От злости я заревела еще сильнее и с удвоенным упорством стала тянуть маму к лесу, на который указал Уилл. «Пожалуйста… Пожалуйста…» Я закричала и отпрянула назад, когда на нас напал орк. Это сейчас я уже понимаю, что он был мелкий и, скорее всего, неопасный. Но тогда он казался мне чудовищем, которое может убить и алифанта. Моя мама, моя нежная, милая мама, всадила ему кинжал между глаз. Я не знаю, откуда он у нее оказался, как ей хватило сил… Черная кровь закапала на траву, орк захрипел и, бездыханный, свалился на землю. От вида крови мне стало плохо, и я пригнулась. Все содержимое моего желудка оказалось на траве. Что, Олимпия, а как ты представляла войну, когда мечтала вместе с братом поступить на службу? Ты думала, это будет легко? Думала, не будет ни крови, которой ты жутко боишься, ни убийств? Так тогда тебе никогда не стать воительницей — только служанкой! .. Это сейчас я понимаю, что мне бы не позволили стать воительницей, но тогда это придало мне сил. Я вскочила на ноги, вытирая слезы и шмыгая носом, схватила за руку маму и, пригинаясь и стараясь держаться ближе к домам, побежала следом. Внезапно рядом со мной послышался пронзительный крик, переходивший буквально в визг. Я против воли обернулась и… замерла. Уилл лежал на земле, половина его лица была обожжена. На миг перед глазами у меня помутнело, и я, не отдавая себе отчета, побежала. Мной руководило желание помочь родному эльфу. И мне было не важно, что стрелы свистели в дюйме от моего лица, а над братом высился орк. Я не обратила на это внимания. — Уилл! Нет! — Мне повезло: орк, уже занесший свой меч, чтобы довершить начатое, пал, сраженный чей-то стрелой. Я не обратила на это внимания. — Уилл, очнись, прошу, не умирай… — шептала я. — Живи! Ради меня живи… Так я просидела… Даже не знаю, сколько. Не знаю, почему я не мертва, почему не мертва мама (о, я не желала ее смерти. Как же я рыдала на ее похоронах, состоявшихся буквально через год), почему мы обе целы. В тот день я повзрослела, впервые увидела и захлебнулась жизнью.