Дикие бабочки

Сехун не успевает заметить, как однажды Тао на его глазах падает в обморок. Только что он, напевая какую-то китайскую песню, привычно дорисовывал золотистой краской контур узора на почти законченной картине в их комнате, как вдруг, хватаясь пальцами о стену, стал медленно оседать на пол. Реакция срабатывает мгновенно, и Сехун, распахнув окно в комнате, укладывает голову Тао себе на колени, проверяя пульс и движение зрачков. Парень приходит в себя после нескольких взволнованных хлопков по его щекам. - Мне всего лишь нужно нормально питаться, - скажет в потом он. А через несколько дней потеряет сознание снова. Сехун вспоминает всё, чему его учили в школе, и всегда держит нашатырь в доступной близости, постепенно считая количество обмороков до тех пор, пока не сбивается. Сам же Тао всё ещё самозабвенно пускает по венам героин. Он колет свои кисти и ноги, а Сехун зацеловывает каждый синяк на его теле и тихо просит остановиться, всегда натыкаясь на отрицание. В конце концов руки художника начинают дрожать так, что он просто не в состоянии больше рисовать. Он пытается сделать хоть что-то, изо всех сил сжимая кисть и обхватив пальцами своё запястье, но только злится и в порыве отчаянья бьёт кулаками в стену, размазывая краску. Сехун забывает о собственной зависимости, только чтобы помочь Тао, которого он обнимает каждую ночь и усыпляет рассказами о своей прошлой жизни. У них кончаются все деньги, и наступает ломка. Тао корчится в его руках, каждый раз крича о том, как ему больно и холодно, пока срывает голос, вместо которого теперь слышится полный агонии хрип. Они всегда знали, что героиновую зависимость вряд ли удастся побороть в клинике, на которую у них никогда не будет денег, поэтому сейчас надеются пережить ломку «на сухую». И каждый раз, когда наступает короткий момент спокойствия, и Тао засыпает пусть и тревожным, но сном, Сехун почти верит в то, что у них всё получится. До тех пор пока он в припадочном состоянии не вырывается из его рук и, спотыкаясь и ударяясь о каждое препятствие, движется к кухне, выхватывая из ящика нож. Сехун изо всех сил цепляется за него, пытаясь остановить, из-за чего оба падают на пол, а нож летит куда-то в сторону. - Сехун… Мне очень больно, Сехун… Мне так больно, - он находит в себе силы сесть и обхватить руками свои ноги, уткнувшись лицом в колени. Но Сехун лишь бесконтрольно плачет и прижимает его к себе. В эту ночь он заставляет его выпить остатки обезболивающего и снотворного, на которые потратил последние гроши, хоть и прекрасно понимает, что боли при ломке фантомные, но рассчитывает, по крайней мере, на самовнушение. А затем, для смелости закинувшись последней таблеткой экстази, он надевает толстовку Тао и уходит из дома, предварительно выкинув в мусоропровод всё, что может как-то ему навредить, пока его нет. Он направляется в сторону того самого магазина, на стене которого выведено уже выцветающее «чем тише мы становимся – тем больше мы слышим», и, с не присущим для подобной ситуации удивлением, замечает рядом с этой надписью другую, написанную тем же почерком: «не смотри на звёзды». Сехун грустно усмехается, и, натянув капюшон, сжимает в руке перочинный нож и судорожно озирается по сторонам, пока не находит большой кирпич. Сейчас глубокая ночь, кроме него и луны здесь явно никого нет. Кроме того, он, ведомый адреналином и решительностью, недолго принимает решение. Кирпич разбивает стекло на мелкие осколки, и Сехун пробирается в магазин. Сигнализация включается не сразу, к тому времени он уже успевает изрезать свои ладони ножом, которым открывает старенький кассовый аппарат. Стиснув зубы от боли и подбирающегося ужаса, под оглушающие звуки сигнализации, Сехун добивается своего и в руках у него оказывается определённая сумма. Он пачкает своей кровью мелкие купюры, не вовремя пересчитывая их. Хватит на дозу и жизнь на первое время. Запах Тао от толстовки придаёт ему сил, и он выбегает из магазина, издалека услышав сирены подъезжающей полиции. Воздух раздирает лёгкие и путает мысли, сам он теряется в переулках, несколько раз натыкаясь на тупик, но находит верный путь и в итоге стоит до боли знакомого ему клуба. Бэкхён у барной стойки одаривает его грустным взглядом: - Я не занимаюсь этим. Тебе нужно поговорить вон с тем человеком, - он кивает в сторону, - Тао всегда покупал у него. Он не сразу видит в свете неона довольно высокого мужчину, прислонившегося к стене. Его пальцы украшают кольца, а на запястье явно дорогие часы. Но не дороже, чем вся его одежда. - Ты знакомый Тао, - вместо приветствия бесцеремонно бросает ему тот. – Я видел тебя пару раз издалека. Сколько порошка нужно? Сехун не находит в себе слов для ответа и просто протягивает измазанные кровью деньги, по-детски сложив ладони. Мужчина морщится, но не кажется удивлённым: - Только в качестве исключения. Эй, - окликает он кого-то и кивает на деньги, - забери это. К его удивлению, ему приносят сразу два пакетика с белым порошком, и мужчина тем временем снова заговаривает с ним: - Я работаю с Тао с тех пор, как он на игле. Сам ты явно не колешься и если судить по твоему внешнему виду, Тао, вероятнее всего, в безвылазном дерьме. Позвони мне, если что-то понадобится, - он отдаёт ему визитку с номером телефона и удаляется. «Крис» Сехун медленно направляется к выходу, но его останавливает Бэкхён: - Дай хоть пальцы тебе перебинтую. Сердобольный Бэкхён. Он выуживает аптечку, сбрызгивает чем-то его руки и быстро перевязывает: - Будь осторожен. *** Он обнаруживает Тао забившимся в угол между стеной и кроватью, с искусанными до кровоподтёков руками и пальцами. - Где ты был? – хрипит тот, пытаясь встать, но в итоге у него получается лишь подползти к нему. Сехун садится напротив и протягивает заветный пакетик: - Боюсь тебя потерять. Тао пустым взглядом смотрит на него, но всё же забирает порошок. И так как приготовить смесь и вколоть её он не в состоянии, ему с этим помогает Сехун, который внимательно слушает и следует его указаниям. На некоторое время им обоим становится значительно легче, и в этот раз уже Тао целует его израненные пальцы, скользит губами по ключицам и шее. Но утром у него случается эпилептический припадок. Сехун очень напуган, когда видит, как дёргается в конвульсиях тело, а изо рта течёт пена. Он быстро ориентируется на месте, расстёгивая одежду Тао, чтобы обеспечить ему доступ кислорода, и освобождая вокруг пространство от банок краски (которая, кажется, больше никогда не понадобится). Всё прекращается через несколько минут, которые кажутся устрашающей бесконечностью с неизвестным исходом. - Это всё из-за меня, - еле слышно шепчет он, умывая ослабевшего Тао. - Прекрати, я сам всё решил. - Если бы не я… - Если бы не ты, я бы умер гораздо раньше, - хрипло обрывают его. - Тебе нужно в больницу. - Нет. Вернувшись в комнату, Тао звонит кому-то: - Исин? Можешь приехать? *** Исин оказывается молодым человеком со взглядом, полным ледяного безразличия, но Сехун быстро улавливает в этом хорошую маскировку. - Кто встречает старых знакомых таким взглядом? – в голосе Тао горечь и усмешка. - Как давно ты на игле? Около года, я полагаю? – без церемоний спрашивает Исин, проходя в комнату. Он окидывает взглядом помещение и располагается у прикроватной тумбы, откуда стряхивает на пол пустые пакетики и упаковки от таблеток. - Зачем ты спрашиваешь, когда и сам всё прекрасно знаешь? – Тао ковыляет до кровати и садится рядом. Сехун решает не мешать и наблюдает за происходящим из другого конца комнаты. Знакомый Тао без особого интереса замеряет его давление, проверяет пульс и осматривает зрачки: - У тебя стандартные симптомы последствий героиновой зависимости. Мне ознакомить тебя с ними? - Попробуй. - Что тебе нужно? – Исин сразу переходит к делу. - Метадон. Таблетки. Я знаю, они у тебя есть, - Тао заламывает пальцы, улыбаясь. - А кто сказал, что я тебе их отдам? Тао, ты видел, во что превратился? Скоро у тебя начнут отказывать внутренние органы… - И что мне делать? – срывается он. – Кто станет держать в больнице простого наркомана, который вот-вот отбросит коньки? У нас нет денег, у меня нет сил, я слишком устал и прекрасно понимаю, что сам загнал себя в это дерьмо. - Хорошо, ты ведь знаешь, чем опасен мет? - Знаю и даже пробовал сам перейти на него, - Тао вдруг бросает быстрый взгляд в сторону Сехуна, но тут же отворачивается. Подобное не смогло скрыться от Исина, на чьём лице, наконец, мелькает нечто сродни сочувствию: - Почему ты не смог? - Сложно объяснить. - Прекрати. Я как никто другой могу понять тебя. Пусть мой «стаж» был меньше твоего, но я хотя бы знаю, каково это. Что тебе мешает? - Тебе помогли. - Только не говори, что в погоне за драконом, ты не сразу понял, что в твоей жизни появился человек, которому ты важен. В комнате повисает тишина. Сехун застывает на месте, не в силах пошевелиться, потому что ему почему-то становится страшно. Исин вздыхает и раздражённо трёт переносицу: - Моя психологическая тяга к наркотикам всё так же сильна и мне огромных усилий стоило прийти в эту пропитанную дурью квартиру. Единственное, что меня спасает сейчас - во время ремиссии, это человек, которому я дорог и моя волонтёрская работа. Просто пойми, что теперь ты не один. Он достаёт из своей сумки упаковку таблеток и ставит на тумбу: - Я бы на твоём месте сдал кровь на анализ. - В этом нет необходимости. - Как знаешь, - он встаёт с места и направляется к обомлевшему Сехуну, на ходу записывая что-то на бумажке. – Это мой номер, если что – сразу же звони. А его, - он кивает на Тао, - береги. Они смотрят в окно на Исина, выходящего на улицу, где его ждёт какой-то невысокий парень, и Сехун сжимает в своей ладони руку Тао, решительно настраиваясь на их общее будущее. *** Тао сам рассчитывает примерную дозировку таблеток метадона под себя. Ломка осталась, но ему стало заметно лучше. Однако его сон становится тревожным и нестабильным. Сехун прекрасно понимает, что на нём теперь висит некая ответственность за них, но подобное его вовсе не тяготит. Наоборот, мысль об этом придаёт ему сил, позволяя совсем забыть о собственной зависимости, чтобы сосредоточиться на Тао. *** - Попробуй нажимать на кисть не так сильно, линия получается слишком толстой. Они второй день пытаются закончить рисунок. Тао даёт словесные указания, изредка беря его руку в свою, чтобы нарисовать определённые участки вместе. Ладони художника всё так же бесконтрольно дрожат, не позволяя рисовать самостоятельно, что лишний раз причиняет ему одну боль. Сехун прекрасно видит это в глубине глаз Тао, как бы тщательно тот не скрывал это за грустной улыбкой. - Наверное, я никогда больше не смогу рисовать, - тихо произносит он, когда они вместе очерчивают контур розовых волн золотой краской. - Прекрати, просто тебе нужно время на восстановление, - Сехун сосредоточенно следит за тем, как движется кисть и считает вдохи Тао, что стало для него уже неосознанной привычкой. - Ты прав. - Не веришь мне? Рука замирает на мгновение, и Сехун отчётливо слышит тихое, но уверенное «тебе я буду верить всегда». - Дорисуешь без меня? – Тао окунает кисть в краску и разминает запястье. - Конечно. Сехун продолжает выводить тонкие линии и чуть позже слышит, как на кухне Тао открывает ящик, чтобы взять баночку с метадоном, но та валится из его рук и таблетки рассыпаются по полу. - Твою мать! Громкая ругань, после которой слышится удар, кажется, по подоконнику. - Твою мать! Твою мать! Удар следует за ударом, и он срывается с места, чтобы застать Тао, разбивающим кулаки о деревянную поверхность. - Чёрт, - парень сползает вниз по стене, стараясь отдышаться. Спокойно собрав таблетки с пола, и, взяв одну в ладонь, Сехун убирает баночку на место. Он молча протягивает стакан воды и метадон Тао, который с болью смотрит на свои дрожащие пальцы, а затем прячет руки, вытянув рукава кофты. - Я слабый. Никогда не хотел, чтобы ты видел меня таким. Сехун садится перед ним на корточки: - Людям свойственно иногда показывать свою слабость. Если копить её долго внутри себя, она может сломить. И уж лучше пусть её увижу я, чем кто-то другой. Я снова говорю банальные вещи? - Нет, - Тао забирает таблетку из чужих рук и запивает её водой. *** - Почти готово. Сехун сидит у противоположной от картины стены, пропуская пальцы сквозь пряди жёстких волос Тао, который лежит на его коленях. Он долго смотрит на море, мысленно окуная в него ноги, опуская в тёплую воду ладони и рассматривая их под прозрачной гладью. Перламутровый песок стелется рябью и блестит, ослепляя. - Давай летом поедем на море, - словно читая его мысли, тихо предлагает Тао, перехватывая его руку, чтобы прижаться губами к пальцам. - Мы ездили однажды на море. С родителями. - Расскажи мне. - Я был слишком маленьким, чтобы детально что-то запомнить. Мне нравилось бегать у самого берега и строить песочные замки. Всем детям это нравится, - он любуется тем, как Тао в блаженстве закрывает свои изумительные глаза, как мерно вздымается с каждым вдохом его грудь и как его полуоткрытые губы начинают двигаться. - Мы поедем на море, - еле слышно шепчет он, - будем не спать ночами, а утром любоваться рассветами и смотреть на разноцветные облака. Я посмеюсь над тем, что ты совершенно не загораешь, оставаясь неизменно бледным, и за это ты повалишь меня на обжигающий песок, заставляя забрать слова обратно. Но всё закончится тем, что мы будем целоваться до заката, зарывая ноги в песок. Сехун тоже закрывает глаза, представляя. Окунаясь в бездну их мечтаний, он видит бесконечно-синее небо, ослепляющие лучи солнца и счастливую улыбку Тао, затмевающую всё на свете. *** - Нет, ты немного ошибся здесь, - Тао показывает на первый иероглиф, - huáng от иероглифа «жёлтый». Ему больших трудов стоило в качестве примера вывести на бумаге собственное имя на китайском. Линии плыли и были нечёткими, но Сехун изо всех сил старался разобрать их, ведь он сам изъявил желание выучить то, как пишется имя Тао на его родном языке. И спустя полчаса кропотливого расписывания листов неуверенными иероглифами, он наконец осмеливается подойти к разрисованной стене, чтобы в правом нижнем углу осторожно вывести 黄子韬 и 오세훈. Для имени Тао он выбирает «глубокий жёлтый», а для своего – неизменный «индиго». Результат получается лучше, чем он ожидал. - Красиво, - уверенно произносит Тао, до этого осторожно наблюдавший со стороны. Он хочет было встать с пола, на котором сидел, чтобы ближе всё рассмотреть, но ноги его не слушаются, поэтому Тао пальцами цепляется за стену до тех пор, пока Сехун не побегает к нему, чтобы помочь. - Ты принимал сегодня… - Да, не переживай так за меня, - быстро отмахивается тот в ответ. – Лучше посмотри, как быстро ты учишься. Ещё немного и сможешь рисовать без моих подсказок. - Но я не хочу рисовать без твоих подсказок… Без тебя. Тао грустно вздыхает и, облокотившись о его плечо, рассматривает результат их общих трудов. Улыбаясь, он с удовлетворением проводит по ровным мазкам пальцами: - Море прямо у нас дома, - в его глазах искрится детский восторг, и он целует Сехуна в шею. Краски, плотным слоем нанесённые на стену, ярко переливаются цветами, вселяя спокойствие и уют. Он чувствует запах берега и раннего утра, когда солнце вот-вот взойдёт и подарит буйство красок рассвета. Ни птиц, ни людей, лишь переливающаяся светом гладь воды, песок и приятная тишина. Когда понимаешь друг друга без единого слова. Хотя, они всегда понимали друг друга без слов. Из оцепенения его выводит неконтролируемый кашель Тао. - Ты в порядке? – Сехун крепко держит его в своих руках и гладит по спине. - В порядке, просто очень устал, - он тяжело дышит. - Приляжешь? - Вместе. Младший покорно слушается, и они медленно идут к дивану, на который Сехун укладывает Тао и ложится рядом, укрывая их с головой тонким одеялом. Он по привычке обхватывает его в своих объятиях, согревая. - Знаешь я, - Тао гулко кашляет, - я лишь недавно понял, что ни разу не говорил тебе, как много ты для меня значишь. - Но я ведь тоже не говорил. Просто мы оба знаем об этом. Без слов. - И всё же, наверное, приятно слышать определённые вещи, сказанные дорогим для тебя человеком. - Что ты имеешь в виду? – он немного отстраняется, чтобы взглянуть в глаза. - Сехун, я люблю тебя. Прости, что говорю об этом только сейчас. Такие простые слова, сказанные с невероятной искренностью, преображают и без того яркий мир Сехуна в пёструю вереницу цвета. И когда Тао прижимается к его губам, закрепляя сказанное своей нежностью, ему кажется, будто блестящие лучи пронзают его, вселяя неизмеримое ни с чем счастье. - Я тоже люблю тебя, Цзытао, - в перерывах между отчаянными поцелуями, забывая дышать, спешит ответить он, потому что хочет подарить те же ощущения, что испытывает сам. Прижимая к своей щеке чужие холодные пальцы, Сехун гладит Тао по волосам, пытаясь что-то рассмотреть в обожаемых глазах. Но под одеялом слишком темно. Парень утыкается лбом в его шею: - В сон… клонит… - Тогда нужно поспать, - он прикрывает ладонью его глаза. - Не хочу засыпать сейчас. Лучше, расскажи мне о море. Там бывают дожди? Сехун не до конца понимает, откуда такие перемены в голосе, и промелькнувшая горечь, но послушно отвечает: - Бывают, и у нас они будут тёплыми. Мы вместе станем смотреть, как капли ударяются о воду, оставляя после себя красивые золотистые круги. В небе поплывут тучи, сквозь которые будет пробиваться солнце, выжигая песок своими переливающимися лучами. - А потом? - Потом мы уйдём в море, вглядываясь в ослепительный горизонт. Ты будешь держать меня за руку и улыбаться одними глазами. - Ты ведь помнишь… наш первый дождь?.. – голос слышится всё тише, Тао явно старается побороть сон. Сехун на миг окунается в воспоминания того пасмурного дня, расставляя в памяти слова на стене старого магазина, безумный поцелуй в самом центре людной улицы и то, с каким исступлением Тао покрывал поцелуями всё его тело. - Конечно, помню, - он переплетает их пальцы. - Не забывай. - И не подумаю. Дыхание замедляется, Сехун замечает это сразу, потому что всё так же периодически считает чужие вдохи. Тао проваливается в спокойный сон, а он ещё некоторое время мечтает о ласковых волнах, облаках, плывущих в небе и о том, как будет искать солнце в счастливых глазах. Утром Тао так и не проснётся.