Убогая

— Серьёзно, уже выдохлась? В первую неделю Инициации это была лишь небольшая разминка. Эшли, пытаясь отдышаться, всё же послала меня жестом куда подальше. Это развеселило. Мы взобрались пешком на двадцать пятый этаж одного из полуразрушенных зданий в Искренности. — Ну долго еще? — я прошелся от подобия входной двери до окна, в котором не было рам. Когда она наконец привела дыхание в норму, я продолжил. — Упор лежа принять. Она послушно выполняет мой «приказ». — Ты сможешь хотя бы двадцать раз отжаться? Итон ничего не отвечает, лишь упирается ладошками в пыльный бетон и начинает выполнять упражнение под мой счет вслух. Когда девушка закончила и поднялась на ноги, я махнул ей рукой, чтобы она подошла ко мне. Сейчас небо преобразилось, окрасившись различными цветами, от ярко-оранжевого до фиолетового. Закаты мне нравятся намного больше, чем рассветы. — Успокоилась? — Эшли делает некое подобие кивка. — Уж лучше выплеснуть свои эмоции во время физических упражнений, чем нервы тратить, рыдая в подушку. Давай присядем? Я снимаю с себя черную толстовку, встряхиваю и аккуратно кладу на пол. Удивительным образом мы вдвоём расположились без происшествий, кое-как уместившись на этом маленьком куске ткани. Эш облокачивается о мой торс, я обнимаю ее за талию и начинаю разговор: — Я давно уже хотел об этом поговорить. Ты должна понимать, что прошлое всегда остается прошлым. Да, Уилл мертв. Да, от рук этой идиотки. Да, он был твоим лучшим другом. Но ты ничего уже не в силах изменить. Ты не должна убиваться, Эш, а обязана поднять голову вверх и идти дальше, не зацикливаясь на ком-либо. Люди — невинные или еще какие-нибудь — гибнут на войне, а она сейчас самая что ни на есть настоящая. Могло же быть наоборот: Уилл бы спустил курок, и Убогая подохла бы той смертью, которую заслуживает. Но это жизнь, черт возьми, тут нет справедливости. Эшли ничего не отвечает. Лишь устраивается поудобнее на моем здоровом плече и глядит на небо. Облака плывут слишком быстро, каждую секунду сменяя друг друга «на посту». — А ты тот еще философ, — девушка все же решает нарушить молчание. — Стараюсь, — я усмехнулся и приобнял её чуть крепче. В последнее время стараюсь проявлять нежность в мелочах. Возможно, это выглядит жутко глупо с моей стороны, но девушкам ведь это нравится? Хотя Питер Хэйес всегда выглядит идиотом, когда пытается проявить внимание к девушке. А еще я говорю о себе в третьем лице. Кажется, мне пора отдохнуть. — Больше не хочешь грохнуть Убогую? — «Убогая», — она произносит это слово, будто пробуя его на вкус. — Не покидает ощущение, что ты ко мне обращаешься. — Я, конечно, могу тебя ласково и Убогой называть, если хочешь, — после этих слов Эшли слегка ударяет меня по коленке. — Да, я немного привела свои эмоции в порядок, — Итон резко переводит тему. — Разумеется, после этой «мини-тренировки» я не побегу к ней в объятия со словами: «Да, ты ни в чем не виновата, ты не тупая, Прайор». Во мне уменьшилось количество злости и ненависти, но превозносить с почестями я её не стану. — Ты изменилась. — О чем ты? — судя по интонации, девушка заинтересована. Она разворачивается ко мне лицом. — Раньше ты по-другому относилась к Трис, серьезно. Как и все. Нет, ну может, чуточку прозаичнее. — Я нахожусь с тобой практически двадцать четыре на семь. И перенимаю твоё отношение к людям. — Нет, если бы ты не хотела, ты бы не менялась. — Ладно, я не буду скрывать, что ты сейчас прав на сто десять процентов. Мне стало просто все равно на бывших друзей. Как будто что-то замкнуло внутри, щелчок — и все, абсолютное безразличие. И на счет войны ты тоже прав. Я не знаю, как прокомментировать эти слова, но просто знай, что я согласна с этим, черт возьми, хотя эмоции периодически и берут верх надо мной. И мы снова начинаем молчать. У нас просто нет тем для разговора. Вот что бы было, если бы мы остались в Лихачестве? Смею предположить, что я бы как минимум стал одним из Лидеров. Просто смысл скромничать? Я умею здраво оценивать свои шансы. Эшли бы, скорее всего, ушла в диспетчерскую вслед за братом. Итоны одинаковые в плане отношения к «званиям», им неважно, кем быть, как, к примеру, мне или Эрику. Мы с бывшим Эрудитом похожи. Да, я готов идти по головам, чтобы добиться лидерского кресла. Мне хочется всегда быть в гуще событий. Если бы войны не было, то мы бы вкусили все прелести Лихачества. Каждодневные тусовки и выпивка, тортики, я бы сделал еще несколько татуировок. Ладно, черт с ним. Сам говорю Итон быть только в настоящем, при этом витая в прошлом и представляя теперь уже невозможное будущее. Переключаю внимание на девушку. Она все также находится в полулежащем состоянии, опираясь на меня и смотрит на небо, не сводя с него глаз. — Итон, — произношу это с легкой хрипотой в голосе, — посмотри на меня. Она поворачивает голову. — Что? И я целую ее. Без идиотских вопросов «А можно?» и «распинаний» о чувствах. Просто касаюсь ее губ своими. Как же давно я мечтал об этом! Не о банальных поцелуях в щечку и объятий, а о чем-то большем. Последний раз мы так «целовались», когда я выигрывал спор с Молли и Дрю. Да, из двух «Убогих» я выбрал именно ее, потому что в отличии от Прайор, Эш хотя бы немного, но импонировала мне. Совсем капельку. Тогда она оттолкнула меня, а сейчас девушка еще ближе, чем когда-либо. Эшли отстранилась от меня первая. Она пару секунд молчала, затем облизнула губы и прошептала: — Ты целуешься лучше, чем я думала. — У нас не отношения, а игра «подстеби ближнего своего». — Тихо, — она кладет указательный палец мне на губы, заставляя заткнуться. — Не порть. *** POV Эшли. Как только мы переступили порог квартиры, Элисон сразу же сфотографировала нас с Питером на полароидный фотоаппарат. На фото мы получились достаточно ущербно, поэтому пришлось сделать еще несколько фотографий. Я забрала себе фото, где парень целует меня в висок, а его же выбор пал на снимок, где он взъерошил мне волосы и приобнял рукой за шею (выглядит со стороны, будто Питер пытается меня задушить). — Сегодня ты перевыполнил свой план по нежности, — я взбиваю руками подушку и буквально падаю на нее. — Я старался, — он проводит ладонью по волосам, делая себе подобие «стильной» прически. — Ты постоянно спрашиваешь меня о моих взаимоотношениях с семьей. Думаю, я наконец-то готов поговорить об этом. Он подходит к кровати и садится на ее край. Мне приходится оторвать голову от подушки, доползти до парня и расположиться слева от него. Он выглядит абсолютно серьезно, но так как его брови от природы приподняты, складывается впечатление, что Питер снова собирается говорить в привычной шуточной форме. Но нет, не в этот раз. — Меня правда никогда не любили. Ну, может, лет до пяти я и был «хорошим мальчиком», после рождения Элис все окончательно изменилось. Начиналось все с банальных детских обид. Вот, к примеру, однажды на Рождество сестре подарили именно то, о чем она мечтала. Мне же вручили какую-то ерунду со словами: «Не будь эгоистом, Питер, она же младше тебя». Это была снежинка в том огромном снежном коме, который рос с каждым днем. Шли дни, «хороший маленький мальчик» Питер становился все старше и был все сильнее озлоблен на весь мир. И я нашел лазейку: можно было отыгрываться на таких людях, вроде, — он запинается, и я решаю продолжить за него. — Вроде меня. — Можно и так сказать. Вот какой адекватный родитель, пусть он даже самый конченный Правдолюб, скажет своему ребенку, что тот ничтожество и ничего не добьется? Каждую попытку самосовершенствования «подрезали» такими фразами, как: «Ты никто»; «Питер, угомонись, не смеши людей»; «Ты не стоишь ни гроша» и так далее. И меня от этого так трясло, ты себе не представляешь. Я приходил в школу и срывался на людях, которые думали, что слабее меня, а на деле я был намного слабее них. В тот день, когда я запихнул тебя в лаборантскую в кабинете биологии, — он грустно ухмыляется, — это была отместка вселенной за то, что отец раздал все мои детские вещи. Ты понимаешь, что это за гребанное чувство, когда ты заходишь к себе в комнату, а твоя любимая игрушка в возрасте семи лет, чертов плакат со стены, который висел там всю твою жизнь, и прочие мелкие вещи просто исчезли? И всем было наплевать на мое мнение. «Питер, ты ведь уже не маленький!» Мать вашу, это моя память, какое право вы имеете распоряжаться ею, — он цедит эти слова, впиваясь в простынь. — Когда на свет появился Стив, все стало еще хуже. Морально меня просто уничтожили. У родителей были дети, о которых они мечтали, а Питер как-то окончательно отошел даже не на второй, на третий план. Это нормально, когда ты идешь в школу только для того, чтобы выпустить пар, пытаешься шутить, казаться веселым и саркастичным парнем, в душе все это время проклиная себя? Потом идти домой, медленно, цепляясь за любой повод оттянуть момент появления в этой квартире. Нормально? В какой-то момент, когда у меня был на пике «подростковый максимализм», а у отца появилось еще больше поводов меня унизить, я сорвался. Ну, просто послал его. Открыто, не подбирая слов, как раньше. И после этого мне ни черта легче не стало, а отношения с семьей испортились донельзя. Он глубоко вдыхает прохладный воздух, а затем на выдохе произносит: — И я начал готовиться к переходу в Лихачество. Фракция, где можно выпустить всю злость в тренажерном зале. Фракция, где можно набить морду человеку, который тебя бесит. Фракция, где не нужно корчить из себя искреннего. Фракция, где можно раскрыть свой потенциал. Предки высмеивали меня и в этот раз: «Куда ты собрался? В армию Чикаго? Ты серьезно? Будешь Изгоем». Ну, вот, собственно, Изгоем я действительно стал, только немного иначе, чем предполагали родители. В Инициации-то второе место занял, хотя должен был первое, — он ударяет кулаком по кровати. — Я жил с этим всю свою жизнь, и ты первая, кто узнал о моем настоящем детстве. Но самое ужасное, наверное, то, что я стал таким же как отец. Знаешь, почему они сейчас помалкивают? Потому что у меня ствол с собой. Меня пробивает на смех от последнего предложения. Мне искренне хочется оградить Питера от ужасных воспоминаний о своем детстве. Но я ведь сама точно такая же, разве что, к счастью, не похожу на своего отца. Теперь я понимаю, почему Питер так смотрел на меня после моего небольшого рассказа о детстве. Я сейчас, вероятно, гляжу на него точно так же. Хочется сделать для него все, чего ему недодали в детстве, поделиться с ним заботой и нежностью. — Мы пережили убогое детство, да, Итон? — он усмехается и смотрит на меня. Я кладу голову ему на плечо. — Мне кажется, что в ситуациях вроде твоей, к младшим не относятся с такой братской любовью, с какой ты относишься к Элисон. — Малышка не виновата, что наши родители такие сволочи. — Ты не представляешь, сколько мудрости есть в твоих словах, Питер, — я беру его за руку и наши пальцы переплетаются. — А какой подарок ты хотел тогда на Рождество? — Вот только обещай не смеяться, окей? — я киваю. — Я хотел машинку на радиоуправлении. Да я и сейчас был бы не против с ней поиграться! Не сдерживая свое обещание, я начинаю смеяться, за что получаю легкий толчок в бок. Еще я попросила описать эту игрушку, на что Хэйес долго отнекивался, но затем все же выдал все свои детские предпочтения. — Почему ты решил вернуться в отчий дом? — Хотел убедиться, что с сестрой все в порядке. И здесь намного безопаснее, чем в Штабе, не находишь? Кристина тоже со своей семьей решила остаться, хоть в чем-то она не тупая. Я поднимаюсь с кровати и подхожу к парню, а затем запускаю ладонь в его волосы. Он начинает подстраиваться под мои движения и закрывает глаза. Не убирая руки, я слегка наклоняюсь и нежно целую его в губы. Чувствую, как Питер улыбается, смыкая руки на моей талии. Находясь рядом с ним, я чувствую себя намного лучше, чем с другими людьми. Слышу, как отворяется дверь. — Ой, — мы с Питером нехотя отстраняемся друг от друга и синхронно поворачиваем головы на источник звука. Элисон. — Пойдемте ужинать?